Книга Мнимая власть безумия, страница 109 – Марина Болдова

— Вы сразу спросили о картине? – не ответил Саша.

— Сразу. Долго сидеть на виду у всех, беседуя с горничной, я не хотел. На нас и так с любопытством поглядывал бармен. Но Лилию, кстати, это совершенно не смущало! Я напрямую спросил, где картина, которую передал ей Филипп. И она, как мне тогда показалось, искренне заявила, что не понимает, о чем я спрашиваю. На ее вопрос, ценная ли вещь, я не ответил. Разочарованный бесполезностью встречи, я просто встал и ушел. Почему поверил? Потому что вдруг подумал, что Филипп, слава богу, не настолько сошел с ума, чтобы доверить такое сокровище какой-то бабе, по сути – проститутке. Я вновь вернулся к мысли, что Филипп уже отдал картину Соланж. Пусть и на хранение, ничего не объясняя. Я тотчас заказал билет в родной город Полины, чтобы успеть поговорить с Солой до того, как в Россию прилетит ее отец. Поймите, месье Казаринов, я был в отчаянии, даже в панике, меня постоянно торопила мать, а ее, в свою очередь, дергали кредиторы.

— А нельзя было откровенно поговорить с братом? Неужели он бы не согласился помочь?

— У него таких денег не было! Только продажа этого полотна могла спасти положение. Он все наследство отца уже спустил на эту русскую шлюху!

— Не нужно резких выражений, месье Лафар, – остановил его Казаринов.

— Простите. Филипп сел играть, заложив коллекцию Бонье. Но без шедевра голландца! Он не мог не знать ее истинной ценности. И у него хватило ума, к моему сожалению, не ставить полотно на кон. Я рассчитывал, что он проиграет и его. С шулером была договоренность, что тот получает все, но отдает мне Ван дер Верффа. «Суд Париса», вы понимаете, что это за картина?! Она считается пропавшей без вести с сорок пятого года. Пропала во время бомбежки американцами Дрезденской галереи. И вдруг дядюшка Бонье находит ее на чердаке родительского поместья в ящике с тряпьем! Не понадобись ему ветошь вытирать руки от краски, так бы и валялся мировой шедевр там по сей день. Дядя тогда готовился к поступлению в Высшую национальную школу изящных искусств в Париже, он, конечно, знал о том, как много ценных полотен пропало при бомбежке Дрездена. Но как потом рассказывал, даже он не сразу понял, что нашел сокровище. Еще был жив его отец, он и признался, как ему досталась эта картина.

— И как же?

— В сорок шестом дед с беременной женой ехали на поезде из Германии во Францию. Попутчиков было двое, женщина сошла с поезда где-то в пути. А пожилому мужчине ночью стало плохо с сердцем. Пока жена ходила за проводником, дед открыл его саквояж, чтобы найти лекарства. Вытряхнул содержимое на свою постель, но ничего не нашел. Проводник сообщила, что скоро будет станция. На остановке вызвали карету «скорой помощи» или доктора, неважно. В суете дед покидал вещи обратно в саквояж, а картина, свернутая в трубочку, осталась в складках скомканного одеяла. Мужчину даже не успели донести до машины, он скончался. Картину дед обнаружил, лишь когда поезд тронулся.

— Странно, как можно было не заметить рулон?

— Вы, месье Казаринов, наверное, думаете, что полотно внушительных размеров? Нет. Нидерландских художников семнадцатого века называли малыми голландцами. Не за рост, конечно, – Арман усмехнулся. – Их полотна очень небольших размеров, «Суд Париса», например, пятьдесят шесть на сорок девять с половиной сантиметров. Вот такое примерно, – Арман начертил в воздухе прямоугольник. – Свернутое в трубочку, оно занимает очень мало места.