Книга Нехитрая игра порока, страница 74 – Марина Болдова

— До вчерашнего дня – нет. Глупость какая-то, как я могла не заметить? Почему ты мне не сказал?

— А зачем? Нам было вдвоем хорошо. Ведь было, Ась? – Он крепко прижал меня к себе.

— Да! Пока ты меня не предал, Юренев! Может быть, сейчас поделишься, за что меня унизил? Причина была или просто так?

Я отстранилась, чтобы увидеть его лицо. Не торопила с ответом, и, как оказалось, зря. Трель дверного звонка, глубокий вздох, торопливое касание мягкими губами моей щеки… Макс вышел, а я осторожно опустилась на стул, энергично растирая заледеневшие от волнения руки.

— Вы таки опередили меня, Асия Каримовна! – Фирсов без приглашения присел к столу и расстегнул молнию на папке, которую принес с собой. Достав пачку снимков, разложил их на столе. – Макс, о Коране и обретенном родственнике тебе уже известно, полагаю?

— Каком родственнике?

— Господин Гиржель оказался плодовит. Две девочки и мальчик. Младшенький. Уже обласканный и оправданный сестричками. Ну, подробности тебе поведает сама Асия…

— Прекратите ерничать, майор. Уже перебор.

— Не вопрос… посмотрите снимки, Бахметева, вам точно не известен этот артефакт? Никогда не видели на книжных полках в квартирах отца или отчима? Проще всего спрятать книгу среди книг. – Фирсов пододвинул мне две цветные фотографии не очень хорошего качества. На одной из них Коран лежал на небольшом мягком коврике с бахромой. Я помнила этот коврик – им был покрыт сундук в спальне Карима и мамы. Стоп! Видела ли я его вчера?

— Напряженно вспоминаете, где видели коврик? – вывел меня из задумчивости голос Фирсова.

— Я прекрасно знаю, где. Но вчера не обратила внимания, на месте ли он.

— На месте. А в сундук кто-то лазил, в нем все вещи вперемешку. И Талгаев отрицает, что этот бардак – дело его рук. Похоже на правду, если вспомнить, что в вашей квартире, да и в Ольгиной тоже, он оставил почти идеальный порядок.

— Значит, копался убийца?

— Возможно, но только в перчатках, как и Талгаев. Или только сам Бахметев. Имеются его свежие отпечатки на крышке сундука.

— Так фотография могла быть сделана в этой спальне?

— Нет, снимкам не менее пятидесяти лет. Похоже, Бахметев вывез Коран из Чечни завернутым в этот коврик, который позже вор оставил вашему отчиму на память. Вот посмотрите – шкатулка, – он выложил передо мной еще один снимок.

— Впервые вижу. Красивая…

— Да, значит, в вашем доме Корана, вероятно, не было. Тогда вот еще – посмотрите на фотографии Гиржеля и Бахметева: оба молодые, последний чуть старше. И оба сняты на фоне гор. Фотоаппараты разные, пленка тоже. Снимок Гиржеля на «Тасме», Бахметева – на «Кодаке».

— То есть заказчик знал их только в молодости. Ровесник?

— Не факт. Макс, когда ты узнал о предательстве отца? – сменил Фирсов тему.

— В тот день, когда мать сказала, что уходит к другому. Тупо подслушал под дверью кабинета, как они ругались. Когда понял, что родственники сейчас поубивают друг друга, вошел. «Расскажи сыну, как ты оставил умирать Гиржеля под пулями бандитов. А сам сбежал. Трус! И вор!» – крикнула она, в этот момент отец достал из стола пистолет и приставил к виску. Я прыгнул к нему от двери, он выстрелил, упал. Мать даже не шелохнулась. Потом какие-то люди толпились, «Скорая», отца увезли. А мать исчезла. С вещами. Я нашел на столе в своей комнате записку от нее со словом «прости». Все. Ранение отца было легким, выписали через месяц. Дальше он по накатанной спивался. Корецкий пытался с ним говорить, но однажды отец его вытолкал за дверь, тот обозлился и больше не приходил. А потом в жизни отца появилась Антонина. Сначала просто убиралась, готовила. А после Нового года переехала к нам. Отец пытался как-то передо мной оправдываться за то, что мать наговорила. Честно, мне было пофиг на обоих – и на мать, и на отца. Первая для меня умерла, второй всегда был чужим. Мне кажется, я у них как-то случайно родился, не хотели оба. Тоня заботилась обо мне больше, чем мать. В любом случае и с отцом жить после совершеннолетия я не собирался. Оставалось полгода учебы в школе, у меня была Аська и планы.