Книга Эндшпиль с бриллиантовым конем, страница 85 – Марина Болдова

— С Виталием Поповым? Нет, он молодой совсем, ему тридцать.

— Возможно, он — сын друга. Не зря Ямской сделал его правой рукой. Подумай.

— Хорошо, Семен Иванович.

— Ладно, с этим делом пока все. А теперь поговорим о Солодовникове…

Костин напрягся — тон начальника легкого разговора не предвещал.

* * *

Аксинья пребывала в растерянности. Стоило только увидеть слезы Милорады, как что-то внутри оборвалось. Пропала, растворилась накопленная за эти дни злость на женщину, а за ней исчезла и ревность. Да, да — та ревность обиженной дочери, которая возникла в первые же минуты, когда Аксинья поняла, что в квартире живет отцовская любовница. Расскажи он ей о женщине раньше, предупреди как-то, она, возможно, еще в Москве «пережевала» бы ситуацию, смирилась и махнула рукой — мол, живите дружно, папуля, раз уж так вышло. Или же наоборот, помчалась бы в родной город спасать папочку. Сейчас она понимала, что отец поступил с ней ровно так же, как когда-то она с ним — о Вадиме молчала долго, уверяя родителя, что живет с подругой. Выходит, они с отцом друг другу не доверяли?

Ни одна из его женщин не стала угрозой их мирку. Ни одну он не приводил домой, Аксинья не знала их имен, понимая, что у папы новое увлечение только лишь по его поздним возвращениям. Ночевал он всегда дома. А Милораде Светличной и ее родственникам отдал в пользование всю их квартиру, и дочь появилась у него другая — незнакомая Аксинье девочка по имени Лада.

На большой фотографии в детской спальне — ангелок с льняного цвета кудряшками, подобранными вверх голубыми «крабиками». И глазки тоже голубые. Ничего от Милорады, лишь светлая кожа. В отца удалась?

Аксинье вдруг пришла мысль, что ее детское желание — иметь младшую сестру, похоже, чуть не сбылось. Была бы она против этого ребенка? Скорее, нет. Дети не виноваты… а взрослые? Если вдруг любовь?

Милорада, когда плакала, не играла. Невозможно так… рыдать «на камеру». Тем более, было заметно, что она пыталась сдерживаться. Очень старалась, как могла. И у Аксиньи включилась жалость. «Себя пожалей!» — одернула было она себя, но успокоительного в стакан с водой накапала и отнесла Милораде. Когда вошла в комнату, та обнимала подушку. Папину. Но тут же отложила ее в сторону.

И вела себя женщина совсем не так, как представляла Аксинья. Никакой наглости и напора, черт бы ее побрал! Ну, и как теперь с ней разговаривать?!

Аксинья вдруг подумала, что, может быть, и вправду им всем негде жить? Поэтому отец их приютил? А как же дом в Калиновке? Или там зимой жить невозможно? Отопления нет, как вариант. Но сейчас уже лето!

Она тут же пожалела, что, когда Костин ее вез из клиники, не расспросила о семье Милорады. Наверняка, майору известно больше, чем ей.

В ожидании женщины, Аксинья решила убраться на кухне. Вспомнилось, что в квартире Толика уже сутки стоят неразобранными пакеты с продуктами, наверняка что-то испортилось. «Если Птицу сегодня выпишут, то он позвонит, как только Костин отдаст ему телефон. Наизусть мой номер он наверняка не помнит. Впрочем, как и я — его! А мой айфон майор мне так и не отдал!» — подумала она с досадой.

Аксинья огляделась и, поняв масштаб работы, решила, что проще сгрести рассыпанные крупы и макароны в мусорное ведро, чем разбирать их, как Золушка. «Этот придурок решил, что отец настолько глуп, чтобы прятать ценности в крупе? Или он со злости, что потерпел неудачу, устроил этот бардак? В любом случае, назвать его здравомыслящим можно с натяжкой. Слишком часто у него меняется настроение от добродушного простачка до обозленного бандита. Я, наверное, временно помешалась умом, раз готова была ему поверить», — вновь подумала Аксинья.