Книга Эндшпиль с бриллиантовым конем, страница 31 – Марина Болдова

Групповые снимки Аксинью не заинтересовали совсем — лишь на одном она узнала все ту же Марию, только та выглядела значительно старше, лет так на сорок. Снимок был сделан в фотоателье, Мария сидела на стуле, позади стоял, положив руку ей на плечо, совсем не похожий на женщину подросток лет пятнадцати. Подписи на фото не было, но скорее всего мальчик был ее сыном. «Будущий отец Милорады Богдан Лазо, она же — Богдановна», — решила Аксинья.

Пересняв на мобильный свадебное фото четы Лазо, фото Марии с предполагаемым сыном, а так же портрет вроде бы бабушки Аксиньи — Миры Ямской (девичья фамилия неизвестна) с дарственной надписью незнамо кому, она сложила все это обратно в серый конверт.

Убраться и в этой комнате было нужно, но далее копаться в тряпках ей расхотелось. Она сгребла все, что было разбросано по полу, и уже хотела положить на диван, как из кучи тряпья на пол выпало что-то весомое.

Это был потертый бархатный ридикюль, и явно не пустой. Аксинья открыла сумочку, вытряхнула содержимое на стол и не удержалась от восхищенного возгласа — на гладкой столешнице лежали серьги и браслет великолепной работы. Серьги имели каплевидную форму. В золотую оправу вставлены два сапфира в окружении бриллиантов, острый конец «капли» венчал рубин круглой огранки. Из таких же «капель» (одна в прямом положении, следующая — в перевернутом) состоял и браслет. Между «каплями» вставлены небольшие рубины.

Она сделала снимки украшений и убрала их в ридикюль, который потом засунула в кучу тряпок. Осталось только вернуть серый конверт на место в чемодан. Но тут она приуныла — нитку, которой была зашита подкладка, она порвала. Чем заделать шов, не представляла: искать в этом бедламе швейные принадлежности можно будет всю ночь. Недолго думая, Аксинья разодрала подкладку сильнее, почти обнажив дно чемодана. «Пусть бабка думает, что это сделал грабитель!» — решила она.

Аксинья вернулась в спальню, переступила порог и остановилась — вдруг на нее резко пахнуло чужим духами. У Аксиньи перехватило дыхание, стало до того тошно, что она всхлипнула раз, другой, а потом расплакалась. Раньше в этой комнате, бывшем кабинете отца, пахло его туалетной водой с яркими нотками сандала и восточных пряностей. Это был чисто мужской аромат: сильный и с долгим послевкусием. Она помнила, что в детстве, выходя из кабинета, будто уносила запах отца с собой. Чем дальше удалялась, тем слабее становился ароматный шлейф, пока не пропадал совсем…

Аксинья плакала так редко, что могла припомнить все причины. Но таких, как сейчас, никогда не было — до нее, наконец, дошло, что она на этом свете осталась совсем одна.

Она ушла в детскую и присела на кровать. Даже покрывало на ней было старым — ее подростковое, бежевое с коричневыми разводами. «Могли купить девочке и розовое! Хотя отец почему-то люто ненавидел розовый цвет», — подумала она. И еще пришла мысль, что теперь она никогда не узнает правду о той женщине, которая ее родила. То, что рассказывала бабуля, помнилось смутно. После ее смерти Аксинья, конечно, пыталась спрашивать отца, но, видя, как его корежит лишь при упоминании о бывшей жене, все откладывала и откладывала разговор с ним.

Теперь Аксинья полная сирота…

Она решила, что в своей старой кровати она уснет скорее, чем на широком ложе в спальне.