Книга Хорошо забытое старое, страница 142 – Евгения Черепанова

Через полминуты я услышала Серёгин голос – тот был уже на пороге. Возмущался ужасно, безошибочно определив по виду Чернова, чем мы только что занимались:

— Твою мать! Я готов был уже дверь ломать! Сказали бы, что всё в порядке и спокойно трахались! Откуда мне знать, что у вас тут творится, тишина как в морге. Я уж было решил, что вы неживые тут… Молчите как трупы… Сам же сказал в девять утра выезжаем.

— Жди в машине, – распорядился Ленька и вернувшись ко мне, заметил весело, – не судьба. Мы правда собирались выезжать..

И мы поехали в мой родной город. Почти всю дорогу я проспала, поэтому мне показалось, что доехали быстро, хотя дорога заняла больше четырёх часов.

Жена маньяка жила в двухэтажном, готовящемся к сносу бараке из почерневших брёвен с удобствами во дворе. В нём действовала система коридорного общежития – длинный, захламлённый и темный коридор тянулся вдоль всего дома, по обеим сторонам его была разбросана куча разномастных дверей. Пахло сыростью, по углам буйным цветом цвела плесень. Детские коляски вдоль стен мирно соседствовали с издающими неповторимые миазмы мусорными пакетами. Навстречу нам попалась толстая кошка и посмотрела на нас как на инопланетян.

— Её может дома не оказаться, день ведь рабочий, – почему-то шепотом предупредила я.

— Подождём, – пожал Лёнька плечами, и, сориентировавшись в хитросплетении номеров на дверях (которые, развешивал, похоже, какой-то чудак, так как после тройки сразу шла восьмёрка, а следом почему-то – двадцать четыре), постучал в нужную.

Открыли нам сразу, будто всё время стояли у порога, в ожидании, что кто-нибудь навестит.

— Нестерова Любовь Георгиевна? – бодро и уверенно осведомился Чернов, голосом, которым в кино обычно разговаривают положительные милиционеры.

— Да, – ответила бесцветная женщина и посторонилась.

Нашему приходу она не удивилась – не спросив, кто, откуда, впустила внутрь и встала посреди чистой, бедно обставленной комнаты.

Хозяйка, как и её жилище, производили тягостное впечатление: казалось, в её доме, как и в её глазах, навсегда поселилась беда.

Худая – болезненно худая женщина, заморенная, седая, с чёрными кругами вокруг выцветших, блеклых глаз. Она не была старой, нет, и морщин на лице немного – лет пятьдесят пять, не больше, но глаза выдавали, что жизнь ей выпала нелёгкая и в жизни этой немало пришлось пострадать – была в её лице какая-то тоскливая безнадежность и смирение, свойственная людям много перенёсшим и много повидавшим на своём пути.

Так и не дождавшись вопросов, Лёнька пояснил:

— Мы по поводу вашего… мужа.

— Я поняла, – бесстрастно ответила она, – сюда по другим поводам и не ходят. Только долг за коммуналку выбивать, но у них машины попроще будут. Хотя, скоро, наверное, и на такие заработают.

— Мы хотели узнать, – начал Лёнька, но женщина вдруг открыто посмотрела мне в лицо и грустно улыбнулась:

— Здравствуй, Ирина. Пришла, значит.

— Пришла, – согласилась я. – Вы первая, кто меня узнал.

— Как не узнать? Он тобой бредил. С ума сходил. Все эти пятнадцать лет.

Я молчала, не зная что на это сказать, а Лёнька потихоньку начал задавать вопросы:

— Вы ждали его?

— Ждала.

— Он не пришёл – и вы забеспокоились.

— Да.

— Почему из тюрьмы не встречали, ведь знали дату освобождения?