Книга Личный паноптикум, страница 149 – Евгения Якушина

— Он издевается! – проскрежетал зубами Терентьев. – Что вы там пытаетесь вычитать, Дмитрий Николаевич?!

Руднев и впрямь впился в записку сосредоточенным взглядом.

— Напечатано на другой машинке, – сказал он. – Предыдущие печатались у Собакина, а эта нет. Почему?

— И почему же, по-вашему? – поинтересовался Белецкий.

— Потому что мы в шаге от разгадки. И он знает, что, застав его у Собакина, мы все поймем. Он боится!

— И хочет, чтобы мы тоже боялись, – проворчал Белецкий, – поэтому угрожает очередным убийством, но не дает подсказок.

Руднев упрямо мотнул головой.

— Ни одна из его подсказок не смогла помочь нам предотвратить трагедию. И я начинаю думать, что все это время мы смотрели не на те подсказки. Едемте, господа! Времени у нас в обрез!

Савушкин притих в своем углу, словно мышь под веником, боясь шевельнуться и дыша в полвдоха.

В конторе на тот момент кроме младшего делопроизводителя оставались только трое дежурных, звеневших чайными стаканами где-то в присутствии, и Анатолий Витальевич, ссутулившийся над своим столом, где были разложены документы по делу безумного живописца. Чиновник особых поручений методично пересматривал их, раскладывал и так и сяк, время от времени что-то бормотал и делал пометки в блокноте.

Последние три дня Савелий Галактионович был при начальнике неотлучно, стараясь с полувзгляда угадывать всякое его поручение, снося вспышки беспричинного гнева и подсовывая забывшему про сон и еду начальству чай с булками из ближайшей пекарни. Он видел, как Анатолий Витальевич в лютой осатанелости допрашивал осведомителей, как иступлено орал за нерасторопность на падающих с ног от усталости городовых и как плакал над прозекторским рапортом, составленным тем самым анатомом Божедомского морга, которого Дягелев прочил себе в помощники, и которого ускоренной процедурой назначили на должность судебно-медицинского эксперта в ведомстве московского сыскного управления.

Тогда-то только Савушкин внезапно осознал, что Анатолий Витальевич, видевшийся ему до этого мифическим Самсоном или Ахиллом, на самом деле человек. Человек, который глубоко и болезненно переживает гибель друга и терзается чувством неискупимой вины за случившееся несчастье. Но, как ни странно, рухнувшая иллюзия о героической сущности надворного советника, лишь укрепила в душе Савелия Галактионовича уважение и обожание к Анатолию Витальевичу.

После похорон, вроде как немного успокоившись, Терентьев зарылся в документы и не отрывался от них уже несколько часов, снова и снова перечитывая дело с самого начала, от буквы до буквы. Савушкин понимал, что надворный советник надеется найти какую-нибудь зацепку, пропущенную ими ранее, какую-нибудь ускользнувшую от внимания сыщиков мелочь, способную навести дознание на след злодея.

Сам Савелий Галактионович все эти три дня как-то о деле и не думал, а лишь горевал из-за смерти Филиппа Ивановича и волновался за Анатолия Витальевича. Теперь же сыскной азарт к нему вернулся, и он вспомнил про купленный каталог европейских картинных галерей. Очевидно, что первоначальный его план сопоставить географию нахождения прообразов страшных шедевров с отметками в паспорте Правдолюба Безжалостного, утратил свой смысл, но шанс выявить какую-нибудь закономерность, определяющую выбор картин и тем самым дававшую намек на личность преступника, оставался.