Книга Одна за всех и все за одну, страница 50 – Оксана Евгеньева

За оценки ее тоже наказывали. Поэтому она изо всех сил старалась со мной подружиться. Да, было неприятно такое слышать, но я понимала, что у Маши остро стоял только вопрос выживания. Когда я ее спросила про мальчика, в которого мы все влюбились, Машка только усмехнулась. В ее глазах был ответ: «Кака така любовь, дорогая? Я просто искала любую возможность».

Каждое утро начиналось с молитвы. Потом зарядка и холодные обливания. Скромный завтрак без излишеств. Школа. Никаких детских радостей. Никаких чувств и эмоций от родителей. Только инструкции, постоянные инструкции – как верно, а как нельзя. Бесконечные посты и молитвы, лишения, ограничения. Если хоть на чуть-чуть Маша нарушала какие-то там правила, ее ждали исправительные работы. Никогда отец ее не бил. Только наказывал морально. Лишал сна, еды, прогулок. Все, что могло доставить хоть маленькую радость ребенку, надо было заслужить. Отец Машу не бил, нет.

— Но лучше бы бил, – сказала моя подруга и тяжело вздохнула. – Я рассказала все Розе о его методах воспитания.

— Роза была в курсе? Почему не нам, не мне?

— Я знала, что Роза тоже живет в нищете, мать у нее уборщицей на трех работах пашет, отца нет. От бессилия рассказала. Светка бы к отцу побежала, ты же ее знаешь. Она всегда искала справедливость. Начались бы проблемы куда хуже, чем просто ночи в углу. А ты… ты всегда была правильной. Я не знала, чего от тебя ожидать. Я сказала Розе. А она мне знаешь, что ответила? Говорит – я бы его убила, козла этакого.

Я молчала. А что тут скажешь?

— Я тогда маме нагрубила. Ты знаешь, есть хотелось постоянно. Невыносимо. Я ведь знаю, что дети не обязаны соблюдать пост. Но мои считали, что неважно, ребенок ты или взрослый, будь правильным, следуй правилам. Как же я уставала! Утренние молитвы, вечерние службы, уроки, голод. Я не помню, что ей сказала. Но что-то очень грубое. Тогда отец встал и начал говорить мне про правила. Правила, правила, правила. Показал на угол и приказал молитвы читать. Я не помню ничего. Просто взяла нож со стола и набросилась на него.

А дальше полиция. И ты знаешь, что по-настоящему больно? Им даже в голову не пришло меня выгораживать. Они сами – мать и отец – вызвали полицейских. Сами. А я его только царапнула. Ребенок с ножом. Да что я могла сделать?

Конечно, когда папа смекнул, что для меня это может быть проблемой в будущем, угрозой для перспектив, он попытался все замять. Но на карандаш меня взяли. Я потом и к психологу ходила. И с родителями беседы велись. Но они же хорошие, праведные. Это я плохая. Тогда я поняла, что мне не стоит сопротивляться. Потому что не смогу я их победить. Никогда. Даже сейчас они пытаются контролировать мою жизнь. А я ведь уже не живу с ними. Давно ушла.

— Ох, Маша…

— Знаешь, что мне Розка сказала тогда? Что я дура. Надо было быть умнее. Ядом травануть, например. Да на мать свалить, – Маша хихикнула. – Права она. Дура и есть.

Я подумала о том, что Розу иногда заносит в советах. Или я слишкм хорошего мнения о подруге? Червяк сомнения вновь зашевелился у меня в душе. Насколько хорошо я знала своих подруг?

— Знаешь, Маш, я тебя люблю, – сказала я единственное, что мне показалось полезным и уместным.

А потом подошла и обняла ее. Внутри меня было больно. Невыносимо больно от того, что я ничем не могла помочь.