Книга Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона, страница 83 – Натали Бескрылая

— Удвой людей у колодца, — сказала я у порога. — Чтобы тот, кто придёт смотреть в следующий раз, знал, что и на него смотрят.

— Будет сделано.

Мира пришла к полудню — снова без стука, снова с тем лицом, по которому я уже читала: принесла что-то, что жжёт руки.

Она ходила по дворцу так, будто извинялась перед полом за то, что на него наступает. Маленькая, незаметная — из тех, чьи лица господа не запоминают. А зря: незапоминаемые видят больше всех. Я научилась ждать, пока она соберётся с духом. Торопить Миру было всё равно что дёргать нитку с узлом: затянешь только туже.

— Я нашла, кто носил камни до Реана, — сказала она тихо. — Имени не знаю. Видела дважды.

— Опиши.

— Высокий. Выше капитана на голову. Левша — нож держал левой, кошель развязывал левой. И шрам. Вот тут. — Она провела пальцем от виска под воротник. — От виска и дальше. Докуда — не видно.

Левша.

Реан-водонос числился левшой по услужливой приписке на полях канцелярского списка — приписке, сделанной, как я теперь понимала, ровно под этого человека. Шкатулку в тайной палате открывала левая рука. Камни к колодцу носила левая рука. Одна и та же рука ходила по всем точкам моей карты — а на бумаге за неё расписывался мертвец.

— Откуда он приходил?

— Не с кухни. Не из Гильдии. — Голос упал почти до выдоха. — Со стороны канцелярских ходов. Там, где носят бумаги, а не воду.

Снова та же дверь.

— Камни холодные, — добавила Мира, будто это было самое страшное. — Тронула короб, в котором их несли, — сквозь дерево холодит: такого камня тут нет нигде. Его возят с северной границы.

— Опять Север.

— Эльвира знает ту дорогу. Она сама из тех краёв.

— Помню. Но камни она точно не носит. Она из тех, кого однажды привезли так же, как этот камень: с границы, по чужой бумаге, для чужого равновесия.

Мира посмотрела на меня странно — будто я сказала вслух то, чего она боялась. Кивнула и ушла так же незаметно, как пришла.

Эльвиру я встретила в тот же день, в крытом переходе между восточным крылом и садом. И поняла, что встреча не случайная, ещё до того, как она заговорила.

После её ночного предупреждения мы обе делали вид, что того визита не было. Так было безопаснее обеим — и обеим же понятно, что днём мы играем по старым правилам.

Она стояла так, как стоят, когда ждут именно тебя: вполоборота к свету, без книги или шитья, которыми женщины этого двора обычно прикрывали безделье. Просто стояла. Красивая той ровной, выученной красотой, которую не получают от природы — её ставят, как осанку или почерк. Долго, тяжело и редко по доброй воле.

— Лекарка, — сказала она. Не «госпожа Анна», не «Свидетель» — просто должность, надетая на человека вместо имени. — Вы хорошо устроились. В покоях, куда меня за четыре года не позвали ни разу.

Вот оно. Ни яда, ни открытой угрозы. Самая банальная женская обида, бьющая точнее любого ножа: не «он мой», а «тебя впустили туда, куда меня, свою, не пускали годами». И это било, потому что было правдой.

— Могу выписать вам направление, — ответила я ровно. — Только предупреждаю: в эти покои зовут не на ужины. Туда зовут, когда страшно. Очередь, как ни странно, не стоит.

Что-то у неё в лице дрогнуло — на один короткий вдох, как у самого Иртана тогда, у окна. И тут же скрылось.

— Вы думаете, что знаете его, — тихо сказала она. — Потому что считаете его пульс и видели, как он спит. — Она шагнула ближе, шёлк платья прошелестел по камню. — Я знала его, когда у него ещё было имя. Когда он был мальчишкой, а не Величеством. Вы лечите того, кого из него сделали. А я помню того, кем он был. Это разные люди. И вам до этой разницы не добраться никакими пробирками.