Книга Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона, страница 64 – Натали Бескрылая

Скажи «нет», Ковалёва. Это просто. Одно короткое слово, ты говоришь его пациентам по сто раз на дню.

— Только до рассвета, — сказала я.

Предательница.

Он уснул быстро, как засыпают после боли — рухнув в сон, будто с обрыва. Руку мою так и не выпустил, и я сидела на полу возле его кровати, куда мы его всё-таки переместили, — в кресло в другой провинции я так и не дошла, потому что мой пациент держал моё запястье даже во сне, а будить его после такого приступа не стал бы ни один врач с совестью.

Совесть. Да. Будем называть это совестью.

Я смотрела, как он дышит. Ровно. Без драконьей паузы, без рокота — просто спящий мужчина, у которого впервые за долгое время ничего не болит. Складка между бровей, которую я считала врождённой, во сне исчезла. Без неё он выглядел моложе — и я вдруг поняла, что впервые вижу не императора и не дракона.

Тая.

Под утро он что-то сказал во сне — коротко, неразборчиво. Я наклонилась ближе, по врачебной привычке слушать бред.

— Не уходи, — сказал он ясно.

Я замерла. Сердце отработало тот самый всплеск-провал-возврат, который я уже дважды фиксировала у него.

Он спит. Он не тебе. Он вообще не…

— Анна, — сказал он во сне. — Не уходи.

…отставить. Он тебе.

Я не ушла. Сидела, держала руку, смотрела, как серый рассвет проявляет комнату, и вела с собой самый безнадёжный консилиум в своей практике: три специалиста — врач, женщина и здравый смысл, — и все трое орут друг на друга.

Он проснулся, как просыпаются военные и хронические больные: сразу, целиком, без границы между сном и явью. Открыл глаза — и первое, что увидел, была я. Очень близко. Гораздо ближе, чем помещается в слово «врач».

Никто из нас не отодвинулся.

— Ты осталась, — сказал он.

— У тебя был приступ.

— Он кончился до полуночи.

— Я контролировала динамику.

— Всю ночь.

— Динамика была… длинная.

Уголок его рта дрогнул. Рука — та, что держала моё запястье, — медленно поднялась, и горячие пальцы убрали с моей щеки прядь, которая выбилась ещё часов пять назад и которую я героически игнорировала.

Пальцы задержались. У самой скулы. Его глаза были совсем близко — золотые, человеческие, с расширенным зрачком, и я, как врач, обязана была отметить, что расширенный зрачок в утреннем свете — это не норма, это…

…это ты перестала дышать, Ковалёва. Дыши. Вдох на четыре, выдох на…

Он наклонился. Медленно — так, как делал всё важное: оставляя мне время отодвинуться, отшутиться, сбежать в диагноз.

Я не отодвинулась.

И в дверь ударили — три коротких, пауза, один.

Мы отпрянули друг от друга с синхронностью, которой позавидовал бы парный караул. Иртан издал звук, которого нет в человеческом языке, — что-то среднее между рыком и стоном человека, у которого отняли последнее.

— Госпожа Свидетель! — голос Миры был тонкий и перепуганный. — Сальвин! Он начал рисовать! Гелвин говорит — срочно!

Сальвин. Уголь. Немой свидетель заговорил линиями.

Врач во мне уже вставал и застёгивал халат. Женщина во мне пообещала врачу это припомнить.

— Иду! — крикнула я и обернулась.

Иртан сидел на кровати, взъерошенный, злой, с грозовым золотом в глазах — император, которого прервали на самом важном указе его жизни.

— Анна.

— Постельный режим до полудня, — сказала я. — Воду пить. Голос беречь.

— Анна.

Я остановилась у двери.