Книга Янтарь и Лазурит, страница 83 – Чайный Лис

Повисла тишина. В голове Кохаку царил жуткий хаос, который она уже не пыталась осмыслить. Время заглушит все ее чувства и переживания, притупит страхи и тревоги, укроет ее от боли и печали; на ее глазах погибли близкие и сгорела целая Тигуса, а она до сих пор была жива и даже находила чему радоваться. Воспоминания никуда не исчезали и со временем становились шрамами в бою под названием «жизнь», делали ее сильнее и опытнее, а может, наоборот, глупее и заставляли ошибаться. Тем не менее сейчас она хотела дать этим мыслям яростным потоком исполосовать ее сознание и затем утихнуть.

Кохаку не знала, сколько времени прошло, но спина уже затекла, хотелось встать и размяться. Она совсем убрала руку от лица и положила ее под голову, взглянула на Рури, который внимательно следил за уже высохшим пятном от вылитого чая, затем на сидевшую в стороне Хеджин, успевшую задремать и теперь мирно посапывающую, и тихо вздохнула. Кохаку улеглась поудобнее и посмотрела на потолок, когда на стене у своей головы заметила нечто красное.

Она резко села и увидела глаз желтоватого цвета с вкраплением кармина: тот внимательно следил за ней, явно боясь окружающих. Он располагался не на чьем-то лице, а на сложенной красной бумаге зонтика. Более того, существо также обладало ртом; оно поморгало, показало длинный язык и на бамбуковой ножке упрыгало в сторону.

Кохаку не раз видела подобных созданий, на Тигусе в одной из деревень драконов они жили в каждом доме.

— Каса-обакэ…^[73]

Неужели и они смогли выжить?

Время текло медленно, но Сюаньму не жаловался. Некоторые насытившиеся яогуаи неделями не вылезали из своих логов, и монахи неустанно караулили их.

Иногда Сюаньму прикрывал глаза, но не дремал, а медитировал, управлял потоками ци в своем организме. Рога и хвост исчезли после ночи в праздник урожая, он и не пытался принять другую форму, но хотел хотя бы нащупать драконью энергию. Поскольку большинство талисманов промокло и растеклось во время грозы, он создал новые и спрятал их в слоях шэньи и чжунъи, также некоторые сложил в войлочную обувь.

Сюаньму не забывал следить за пятном от цветочного чая, чей приятный запах напоминал о дне с нуной в чайной. Пол сох, а нечисть не спешила объявляться. Реже Сюаньму переводил взгляд на саму нуну – та лежала на кровати принцессы Наюн, закрыв лицо рукой. Он бы не удивился, если бы она давно заснула: нуна почти не шевелилась, иногда отодвигала локоть и снова возвращала обратно.

В какой-то момент Сюаньму услышал, как она заерзала, но специально уставился в уже высохшее пятно, как вдруг с ее губ сорвалось:

— Каса-обакэ…

Нуна говорила удивленно, без толики страха.

Сюаньму поднял голову и на деревянном бортике кровати увидел одноглазый красный зонт, который еще и язык высунул и, постукивая, помчался вдоль стены, соскочил на пол. Служанка нуны испуганно ахнула и закрыла рот руками, а зонт прыгнул за ширму. Сюаньму немедленно встал и отодвинул ее, нуна рванула следом, но существо исчезло, как будто провалилось сквозь пол. Явилось так, что никто и тени не заметил, и ушло, не оставив следов^[74].

— Куда ты?

В голосе нуны слышались отчетливые нотки беспокойства.

Монах непонимающе смотрел на нее. Она собиралась казнить Нам Сокчона – пусть и жестокого убийцу, но человека, а за одноглазым зонтом неслась как за испугавшимся кроликом, которого избалованной принцессе захотелось подкормить. Тем не менее это не вызывало отвращения, наоборот, только крепло желание понять ее.