Книга До моей смерти восемь лет, страница 12 – Марина Исайр

— Уже нравится.

Марта тихо охнула. Видимо, не ожидала, что благовоспитанная леди может оценить человека по ненависти к управляющему. Напрасно. После сегодняшнего утра у меня появились новые критерии приличия.

Томас положил плащ на кресло.

— У башни могут быть люди Берна. Если письмо действительно ждут, он не отправит одного мальчика с корзинкой.

— Значит, выедем раньше.

Марта прижала платье к груди.

— Миледи, простите, но если граф узнает…

— Узнает.

Она побледнела так, что я невольно пожалела девушку. Утром она помогала мне надеть чёрное платье, вечером уже участвовала в маленьком побеге. Для камеристки, привыкшей к лентам, шпилькам и тихим распоряжениям, день вышел насыщенным.

Я подошла и взяла у неё платье.

— Марта, Рован Элсмер не спит. Он никогда не спит, если рядом можно что-то отнять. Просто раньше все вокруг боялись открыть глаза. Теперь придётся привыкать.

Она ничего не ответила.

Томас смотрел на меня так, что стало неловко.

Не как на девочку, которой нужно подать шаль. Не как на несчастную сироту покойного господина. И даже не как на вспыльчивую барышню, решившую после дурного сна устроить переполох.

Как на Вейр.

Я отвернулась первой.

Чужая вера иногда тяжелее чужого презрения. С презрением хотя бы всё понятно: хочется укусить. А вера требует не подвести.

— Кто знает о поездке? — спросила я.

— Я, Марта, кучер. Нелли видела, как я брал дорожную сумку. Я сказал, что графиня Селеста просила подготовить вещи для утреннего благотворительного визита.

— Нелли донесёт?

Томас не стал делать вид, что вопрос его оскорбил. За одно только это я была ему благодарна.

— Если Берн спросит прямо — да. У неё мать на лекарствах.

Я помнила Нелли на площади. Вернее, не на площади. Там её уже не было. В первой жизни она исчезла из дома задолго до моего брака. Мне сказали: сама уехала. Сейчас я уже не верила словам «сама» и «уехала», если они звучали в доме Элсмеров.

— Тогда Берн не должен спросить до утра.

Томас чуть прищурился.

— Прикажете задержать его?

— Нет. Прикажите разбудить через час и сказать, что на кухне пропали деньги из кладовой. Пусть ищет воров там, где привык их находить.

Старый лакей медленно улыбнулся.

— Ваш отец тоже не любил прямые двери, когда рядом было окно.

От упоминания отца у меня сжалось горло.

Я плохо его помнила. Не лицом — лицо помнила. Смех. Руки. Запах холодного ветра от плаща, когда он возвращался с северной дороги. Но человека целиком уже не могла собрать. В памяти остались кусочки, а Рован за годы сделал всё, чтобы даже они казались детской выдумкой.

— Я почти забыла, каким он был, — сказала я.

Томас посмотрел на меня мягче.

— Нет, миледи. Вы просто долго слушали людей, которым было выгодно, чтобы вы забыли.

Он поклонился и вышел.

Марта помогла мне переодеться. Платье оказалось чуть тесным в плечах, зато не мешало идти. Без кружев, без длинных рукавов, без дурацких жемчужных пуговиц, которые вечно цеплялись за волосы. Прекрасная вещь для побега. Мать бы упала в обморок от одного слова, но, к счастью, её рядом не было.

Пальцы Марты дрожали, когда она застёгивала платье на спине.

— Вы не обязаны ехать сами, — прошептала она. — Можно послать Томаса.

Я посмотрела на своё отражение.

Чужое лицо. Моё лицо. Девятнадцать лет. Ни следов тюрьмы, ни серебряных ожогов, ни той пустоты, которая появилась в глазах перед смертью.