Книга Заметки белых ночей, страница 4 – Веста Васягина

Но все продолжают заниматься своими делами. Лайкина с Мятликовой обсуждают шорты-бермуды из новой коллекции высокой моды, Булкин жуёт чипсы, плохо это скрывая, Голубков с кислой миной смотрит в окно, Ложкина о чём-то размышляет, закусив губу и теребя чокер, похожий на ошейник с шипами, а Образцов строчит в тетради. Вот от кого я больше всего хотела бы услышать подсказку! Но он молчит. Молчит и историк, всё ещё надеясь услышать от меня вразумительный ответ. И его молчание становится всё более нетерпеливым.

— Я вызвал тебя, чтобы исправить прошлую отметку. А ты снова не подготовилась?

— Извините.

Люстра на потолке щёлкает перегорающими лампочками. Почему-то раньше я этот дурацкий звук не замечала, зато теперь…

— На что ты сама себя оцениваешь, Лада? – Борис Михайлович строго смотрит на меня из-под очков. Так же строго, как Пётр Первый с репродукции на стене класса.

Я проглатываю ком в горле:

— На два.

— Вот и я так думаю. Голубков, выходи, помогай однокласснице. Может, вы вместе ответите с горем пополам.

— Горе – это ты, видимо, – шепчет мне Голубков, вставая рядом.

А сам-то он кто? Но странный план Бориса Михайловича работает: от злости у меня в голове кое-что проясняется. И мы с Голубковым рассказываем про выход к Балтийскому морю и возвращение Смоленска России.

— Чайкина, скажи спасибо товарищу. Сегодня я поставил точку. Но если ты мне так же ответишь в следующий раз, она превратится в лебедя.

Товарищу, лебедя… Какие доисторические слова. Так ещё кто-то говорит?

— Я поняла, Борис Михайлович. Спасибо.

Голубков, тоже мне спаситель. Теперь мне ясно, почему в классе его не любят. Кому понравятся обидные шуточки? Но я, честно говоря, недалеко от него ушла в плане популярности. Этим Голубков меня раздражает больше всего.

Невидимкой я стала в третьем классе. У нас тогда случилась эпидемия ветрянки. И так получилось, что принесла её я. Был конец года. Мама не сразу поняла, что у меня ветрянка: слишком похоже было на комариные укусы. А когда «укусы» распространились по всему лицу, учительница забила тревогу. Но оказалось поздно. Ветрянка уже гуляла по школе, из нашего класса в другой и так далее. Мы тогда всё пропустили из-за карантина, в том числе давно запланированное катание на теплоходе. Был скандал! Вот с тех пор ко мне и приклеилось прозвище Заразная. Уже не помню, кто его придумал, и было это ещё в другой школе. За год историю с ветрянкой потихоньку забыли. Но не я. Даже с переходом в новую школу будто так и осталась заразной, понимаете? Сидела на переменах одна, ни с кем не разговаривала, а потом привыкла к этому. Как и другие. Они совсем перестали меня замечать.

В том, что я невидимка, есть и плюсы. У меня полно времени, чтобы фантазировать. Например, что я – это не я, а другая девочка-подросток. Она живёт там, где растут высокие секвойи, которым по три тысячи лет, пухлые мясистые кактусы и кокосовые пальмы. По утрам эта другая девочка не натягивает колготки и не запихивает в себя хлопья, а забирается на пальму. Руками и стопами цепляясь за шершавый ствол, девочка срывает с ветки самый спелый кокос. Затем, орудуя маленьким топориком, добирается до освежающего кокосового молока, пьёт его и бежит купаться в тёплом океане! В толпе таких же, как она, счастливых подростков, которым всё равно, кто чем болел в третьем классе.