Книга Измена. Не твой сын, страница 4 – Лиссбет Котцова

Женщина подошла ближе. Мальчик почти прятался за ее рукой. Папа шагнул к ним, но не как к гостям. Как к пожару.

— Лина, мы поговорим снаружи, — сказал он.

“Снаружи”.

Соня почему-то сразу запомнила это слово.

Папа хотел убрать ее с глаз. Убрать из зала. Убрать из праздника. Убрать из их жизни обратно туда, где она была до этого момента.

Женщина ответила:

— Сегодня я уже достаточно стояла снаружи.

У Сони свело живот.

Бабушка Вера встала со своего места. Ее лицо стало каменным. Мама сидела неподвижно. Очень прямо. Так прямо, что Соне стало страшно за ее позвоночник.

И тогда женщина сказала:

— Это Тимур. Сын Марка.

Сначала Соня ничего не поняла.

Слова были простые. Она знала каждое. Тимур. Сын. Марка.

Но вместе они не складывались.

У папы не могло быть сына.

У папы уже был сын. Лев.

И дочь. Она.

У папы была семья. Их семья. Нормальная, официальная, с фотографиями у моря, с бабушками, с годовщиной, с общими завтраками по воскресеньям, когда мама делала сырники, а папа читал новости и отдавал Леве кусочки яблока со своей тарелки.

У папы не могло быть еще одного ребенка, потому что дети не появляются случайно, как штрафы за парковку.

Для ребенка нужно время.

Нужно касаться другой женщины.

Нужно быть с ней.

Нужно возвращаться домой после нее.

Нужно смотреть маме в глаза.

Соня встала.

Стул тихо скрипнул по полу, но ей показалось, что звук услышали все.

Анна не помнила, как вернулась в зал.

Позже, много раз прокручивая этот вечер в голове, она будет видеть отдельные куски: белые скатерти, опрокинутый бокал, красное пятно вина на полу, лицо Сони, слишком взрослое для четырнадцати лет, и маленькую ладонь Тимура с ключом.

Но связной памяти не будет.

Будет только ощущение, что ее жизнь разбилась не сразу, а рассыпалась мелкими осколками, и каждый осколок отражал Марка.

Марк у главного стола. Марк с микрофоном. Марк, произносящий имя Лины так, будто оно давно лежало у него под языком. Марк, говорящий “я всё объясню”. Марк, смотрящий не на жену, не на детей, а на маленький ключ в руке мальчика.

Анна стояла у входа в зал и впервые за пятнадцать лет не знала, кто перед ней.

Ее муж или человек, который носил его лицо.

— Соня, — сказала она.

Дочь даже не повернулась.

Она стояла между Марком и Тимуром. В худенькой руке Сони был зажат ключ. Пальцы побелели от напряжения.

— Соня, отдай, — сказал Марк.

Голос у него был тихий. От этого становилось страшнее. Когда Марк кричал, его можно было обвинить в грубости. Когда говорил так, мягко и ровно, он напоминал человека, который уже все решил.

— Нет, — повторила Соня.

В зале кто-то всхлипнул. Кто-то шептал: “Господи, дети…” Ведущая стояла у стены, прижимая микрофон к груди, будто это могло ее защитить. Музыка давно смолкла, но в ушах Анны все еще звучали последние ноты — липкие, праздничные, неуместные.

Лина исчезла.

Еще минуту назад она была здесь: бледная, хрупкая, с дрожащими губами и злым отчаянием в глазах. Теперь ее не было. Только Тимур стоял посреди прохода, маленький, чужой, испуганный, и смотрел на Марка так, как смотрят на дверь, которая может либо открыться, либо захлопнуться перед лицом.

Мужчина в темной куртке дернулся, пытаясь освободиться. Марк держал его за ворот.

— Отпусти, — хрипло сказал мужчина. — Ты не понимаешь, что делаешь.