Книга Генеральный папа, страница 37 – Алёна Амурская, Ника Лето

Божество, которому нужны скрепки, бумага А4 и свежий кофе к переговорам. И которое заплатит мне столько, что я закрою ипотеку родителей.

Я здесь чужая. И акулы это видят.

Но тогда почему они боятся? Почему Инна подменила документы, если я для нее никто? Почему Лера не передала звонок? Почему они говорят, что я серая мышка, но при этом, что Зарубин смотрит на меня прожигающим взглядом?

Я снова смотрю на открытую дверь. Зарубин теперь не печатает. Он смотрит в мою сторону.

Прямо на меня.

Я замираю. Его лицо — непроницаемая маска. Но я чувствую его взгляд. Тяжелый, пронзительный, от которого по коже бегут мурашки.

Я отворачиваюсь первой и переключаю внимание на Юлю, чувствую только, как краснеют щёки. Пытаюсь выбросить из головы серые глаза, которые только что смотрели на меня.

Какие глупости, это всё чистая случайность. И акулы тоже надумывают то, чего и быть не может.

Зарубин

Три часа ночи.

Электронные часы на прикроватной тумбочке мерцают холодным зеленым светом, отсчитывая секунды, но для меня время сейчас словно превратилось в вязкую смолу. Я лежу на спине в своей спальне, закинув руки за голову, и в упор смотрю в темный потолок. Сон не идет. Ни в одном глазу.

Мозг, привыкший работать как швейцарские часы, сейчас напоминает перегретый сервер. Обычно в такое время я, если не сплю, привычно прокручиваю в голове графики, котировки, риски слияния с азиатскими партнерами, логистику новых объектов, проценты по кредитным линиям...

Всё это крутится привычным фоном, убаюкивая своей предсказуемостью. Я умею управлять цифрами. Цифры подчиняются законам логики, не устраивают истерик и уж точно не прячутся по подвалам. Но в последние дни система дала сбой. Гребаный, неконтролируемый сбой, который пробил брешь в моей идеальной броне.

С силой тру лицо ладонями, сбрасываю тяжелое шелковое одеяло и рывком сажусь на краю кровати.

Темнота пентхауса давит на плечи. Тишина здесь всегда была моим главным трофеем — я покупал этот звукоизолированный стеклянный купол именно для того, чтобы не слышать город и людей. А теперь в этой тишине ощущается чужое присутствие.

Встаю.

Босые ноги ступают по прохладному паркету бесшумно, пока я иду по коридору, даже не включая дежурный свет. Говорю себе, что просто иду проверить дочь. Нормальный отцовский инстинкт, верно? У меня появился ребенок. Травмированный, бьющийся в панических атаках ребенок, которого выбросили на вокзале, словно надоевшую игрушку. Я должен убедиться, что Юля спит, что она дышит, что у нее нет очередного приступа. Это логично и рационально…

Но кого я обманываю?

Останавливаюсь у двери гостевой спальни. Чуть толкаю ладонью тяжелую створку из матового стекла и дерева, и она бесшумно поддается, приоткрываясь на пару ладоней. Полоска света из коридора падает на огромную кровать королевского размера.

И мой взгляд мгновенно, минуя маленькую свернувшуюся фигурку Юли, намертво примагничивается к ней.

К Ане.

Она спит на самом краю матраса. Буквально на последних двадцати сантиметрах, балансируя на грани падения, словно боится занять лишнее место в чужой постели. Одной рукой защитным жестом обнимает Юлю, прижимая ее к своему животу.

Я стою в тени дверного проема, не шевелясь, и просто смотрю. Дыхание застревает где-то в горле, становится тяжелым, рваным.