Книга Генеральный папа, страница 26 – Алёна Амурская, Ника Лето

Меня держат. Крепко. Так, что я чувствую каждый палец сквозь тонкую ткань блузки. Пять пальцев на талии — широких, сильных, невероятно горячих. И еще одна рука на предплечье, фиксирует, не дает дернуться.

Мое сердце пропускает удар.

А потом бьет так, что в ушах звенит.

Я открываю глаза и вижу прямо над собой лицо Зарубина.

Он склонился, держит меня на весу, и наши лица разделяет каких-то жалких двадцать сантиметров. Я вижу каждую морщинку у его глаз, вижу, как дергается желвак на скуле, вижу его глаза — серые, глубокие, сейчас почему-то потемневшие, как грозовое небо перед бурей.

От него пахнет деревом, кожей, табаком и чем-то еще, мужским, первобытным, отчего у меня перехватывает дыхание.

Я чувствую его пальцы на своем теле.

Даже сквозь ткань. Даже сквозь слой блузки и, наверное, слои моей собственной растерянности.

Это как удар током.

Настоящий, электрический, который проходит от точки соприкосновения на талии прямо вверх по позвоночнику, рассыпается искрами под ребрами, сжимает горло и заставляет сердце биться где-то в ушах.

Я резко вздрагиваю. Так сильно, что он, кажется, это чувствует — его пальцы на моей талии на секунду сжимаются сильнее, прежде чем я начинаю судорожно отстраняться.

— П-простите, — бормочу я, чувствуя, как лицо заливает краской. Щеки горят, уши горят, кажется, даже шея сейчас пунцовая. — Ради бога, я такая неуклюжая... Я не заметила пуфик, он прямо под ногами, а я...

Я выскальзываю из его рук. Отступаю на шаг, спотыкаясь уже о собственные ноги, и хватаюсь за край стола, чтобы не упасть снова.

Сердце колотится так, что, наверное, слышно во всем кабинете. Я не могу поднять глаза. Смотрю на свои туфли, на ковер, на единорога, который стал причиной всего этого безобразия, куда угодно, только не на него.

— Я сейчас... я уберу эти игрушки с прохода, — продолжаю лепетать, голос дрожит. — Они, наверное, специально для Юли, но я поставлю их в угол, чтобы никому не мешали...

И всё-таки решаюсь поднять на него глаза.

Я вижу, как он стоит напротив меня со странным выражением лица, которое я не могу расшифровать.

Как его пальцы, только что державшие меня за талию, медленно сжимаются в кулак.

Как он смотрит на этот кулак секунду, другую.

Как его челюсти сжимаются так, что на скулах проступают желваки.

Как он переводит взгляд на меня, как у него расширены зрачки.

— Анна, — низко, хрипло произносит он.

Я вздрагиваю и снова опускаю глаза в пол. Не понимаю его реакцию. Наверное, его бесит, что я такая неуклюжая. Неподходящий кадр для его безупречного офиса.

— Я... мне нужно положить вещи... — бормочу я, судорожно хватая со стула сумку и делая вид, что очень занята раскладыванием содержимого по ящикам.

Молчание. Тяжелое, густое.

— Пуфик оставьте, — говорит он наконец. — Все девочки любят единорогов.

Я киваю, все еще глядя в стол. Пальцы дрожат так, что я роняю зарядку, и она с глухим стуком падает на пол.

Боже. Просто фиаско моего первого рабочего дня в святая святых. Как же стыдно.

Юля на ковре даже не поднимает головы. Не смотрит на нас. Она сосредоточенно вставляет деталь пазла на место.

Я слышу, как Зарубин делает шаг. Потом еще один. Я сжимаюсь внутренне, ожидая, что он скажет что-то еще. Сделает замечание. Прикажет быть осторожнее. Вышвырнет меня за неуклюжесть.