Книга Искатель, 2010 №1, страница 47 – Сергей Саканский, Станислав Родионов, Александр Голиков

Выйдя из машины, Жаров ступил было на лестницу, ведущую во двор, но вдруг замер, оглянулся...

Темнело. Вдали горел костер, на фоне огненного пятна возились люди. Жаров повернулся и зашагал в глубь пустыря. Ладно, девушка подождет, подумал он. В конце концов, работа — вот что самое важное в жизни.

Впрочем, выяснять оказалось нечего. Действительными у костра, вернее, у ржавой бочки, которая служила уличной печью, оказались лишь двое — бывший мореман Славка, по кличке Слива, и Кукуруза, некая женщина-бомж, которой можно было дать на вид и тридцать, и сорок, и пятьдесят. Остальные — три или четыре человека, понять эту кучу казалось невозможным — спали на кусках картона, выстроившись вокруг бочки-печи полукругом немыслимо заломленных рук и ног, словно груда трупов в концлагере.

Рассказы Сливы и Кукурузы о Пустырнике были выразительны, но туманны и противоречивы.

— Я не пойму, — прервал Жаров, — Пустырник — это человек или животное?

— Ни то ни се... — задумчиво проговорил Слива.

— Мутант, что ли?

— Точно! — воскликнула Кукуруза. — Небось, чернобыльский мутант какой-то.

— Ага! Добирался сюда, падла, оврагами... — прокомментировал Слива.

— К теплу стремился, к морю, — подтвердила Кукуруза, не услышав иронии.

Она протянула свои дрожащие руки к огню. Жаров отметил, что у нее длинные, музыкальные пальцы. Немудрено: когда-то эта женщина виртуозно владела семиструнной гитарой, взяла приз на республиканском конкурсе... В другой жизни, в другой стране. Теперь это были сухие, грязные, суставчатые пальцы.

— Ты что же, на самом деле его видел? — настаивал Жаров.

— Да, — сказал Слива. — Лично я сам и видел. И вот он видел, и вот она...

Слива поочередно указал кулаком в сторону кучи скрюченных бомжей: среди них, может быть, и вправду были какие-то «он» и «она».

Жаров давно заметил, что и Слива, и Кукуруза время от времени поглядывают на массивный пакет, который он, подойдя, поставил на землю меж своих ботинок. Жаров явно перебрал с угощениями для Лидочки. Ну ее, сытую, толстую, подумал он. Дома живет в тепле, денег кучу в больнице на подачках наламывает. Хватит с нее бутылки вина и шоколадки. Да и напиваться в такую ночь не стоит, пожадничал да и только.

— Скорее, это просто человек в маске, который морочит вам головы, — сказал Жаров.

— Может быть, — устало вздохнул Слива.

— А может быть, и нет... — неопределенно заметила Кукуруза.

— И зачем это ему нужно — морочить кому-то головы? — сказал Слива.

— Разве что у него самого с головой не в порядке, — сказала, хохотнув, Кукуруза.

Жаров разгрузил свой пакет у пылающей бочки — палку колбасы, полкруга сыра, бутылку хорошей горилки, которая и не снилась этим людям. Хотя, может быть, как раз и снилась, кто знает, какие у них сны...

Слива держал бутылку на вытянутой руке, разглядывая этикетку, другой рукой задумчиво чесал затылок. Кукуруза держала колбасу и сыр на растопыренных руках — так, словно эти дары только что свалились с неба.

— Это ведь сколько же нормальной водки можно было взять... — бестактно пробурчал Слива, прикидывая стоимость этого пойла, употребляемого исключительно средним классом.

— А пустырнику сколько... — протянул Жаров с притворной мечтательностью.

Через пять минут, мерно размахивая бутылкой выдержанной коллекционной мадеры, он поднялся по облупленной лестнице во двор Лидочкиного дома, мимо мертвого фонтана. Преодолев небольшую внутреннюю лесенку, ведущую с цокольного этажа на первый, также знавшую лучшие времена, он позвонил у дверей второй квартиры. Из нагрудного кармана его куртки, словно шикарный платок, торчала шоколадка. Запах кошачьей мочи чувствовался не только на лестнице и у дверей квартиры, но даже на улице, во дворе. Похоже, серые ялтинские камни — старинная кладка этого дома — пропахли котами в самой кристаллической структуре своей.