Книга Не та героиня этой дорамы 3, страница 112 – Дада Смехова

Это, видимо, накопительный эффект.

И началось всё не вчера, а с самого момента моего эпичного появления в его жизни. Где-то между моим первым безумным поступком и всеми последующими. Парень просто медленно, но верно шёл к своему ментальному выгоранию.

Шенли всё ещё не уходил. Стоял рядом, замерший, словно статуя. Молча. И продолжал смотреть на меня тем самым тяжёлым, пронизывающим взглядом. Словно чего-то ждал. Словно я должна была сама озвучить то, что он уже знает.

— Хорошо, — наконец тихо произнёс он.

И сел обратно на край кровати. Не отводя глаз. Вообще. Совсем.

От этого неотрывного, гипнотизирующего взгляда по спине опять побежали вполне осязаемые мурашки.

Нет.

Он определённо что-то узнал, пока я металась в бреду. И теперь этот чертов партизан терпеливо ждёт, когда я сама сломаюсь и во всём признаюсь.

Вот только я понятия не имела, в чём именно мне нужно признаваться.

Мы молчали. Я просто смотрела на него, а он на меня. Но эта тишина, вопреки всему, почему-то уже совсем не напрягала. В голове крутилось огромное количество вопросов, но странная, свинцовая усталость постепенно брала верх над любопытством. Очень хотелось просто спать. Я решила, что отложу все выяснения, допросы и разборки на завтра.

Я медленно проваливалась в сон. Единственное, что по-настоящему пугало в этой накатывающей слабости, — мне опять становилось холодно. Зубы уже были готовы отбивать чечётку, а озноб волнами прокатывался по всему телу. Кажется, лихорадка всё-таки не собиралась сдаваться так просто.

Надо было позвать Чуньхуа, чтобы она принесла ещё какой-нибудь местной горькой гадости от температуры. Но мне так отчаянно не хотелось, чтобы Шенли уходил. Поэтому я просто молчала и продолжала держать его за руку. Его ладонь была горячей. Большой. Надёжной. Зацепившись за это спасительное тепло, я постепенно начала уплывать в сон.

**************

Сквозь зыбкую дрёму я чувствовала, что он что-то говорит. Кажется, опять пытался напоить меня очередным отваром. Судя по вкусу, эту бурду варили из полыни, глубинного отчаяния и страданий всех больных этого мира, вместе взятых. Я честно пыталась сопротивляться, плотно сжав губы, но сил спорить уже не осталось.

Мне было холодно. Очень холодно. И совершенно не хотелось участвовать в очередном раунде борьбы под названием «Открой рот и выпей лекарство». Кажется, в какой-то момент я даже заплетающимся языком посоветовала ему загуглить, чем вообще лечат простуду в нормальном обществе, а не в Древнем Китае. А ещё лучше — самому лечиться всеми этими чудодейственными отварами. Каждый день. По три раза. Для профилактики вредности. Потому что варить такое — это определённо преступление против человечества. Или против меня лично.

Шенли, конечно же, со мной не согласился. Он вообще никогда со мной не соглашался. Даже сейчас. Особенно сейчас. Такой большой. Тёплый. Упрямый. И почему-то ужасно раздражающий своей правильностью.

Мне в этот момент хотелось только одного — ещё одно одеяло. Нет. Два одеяла. И самого Шенли под эти одеяла тоже запихнуть. Потому что он кажется был самым горячим объектом в радиусе нескольких километров. И если уж мне предстояло страдать от лихорадки, то пусть это хотя бы будет с максимальным комфортом.

Кажется, именно после того, как я вслух озвучила свои ультимативные условия — о том, что он временно переходит в моё полное и безраздельное пользование в качестве грелки, — я всё-таки сдалась. Кое-как выпила очередную порцию лекарственной мерзости и позволила ему делать всё, что он считает нужным. Лишь бы перестал спорить. Дал себя обнять.