Книга Опалённая жизнь, страница 90 – Мари Милас

до следующего столетия? Я не молодею. — Ее голос намного ниже обычного. Каждое слово

прерывается, словно ей физически тяжело говорить от нехватки воздуха.

— Я хотел быть джентльменом и сделать все правильно. Свидания, цветы, может,

один из этих дурацких плюшевых мишек, выигранных в тире, — усмехаюсь я, прижимаясь к ней так

близко, что наши губы разделяет лишь пара сантиметров.

— Будь джентльменом и поцелуй меня без свидания, потому что мне плевать, — она

притягивает меня за футболку.

— Твое слово — закон для меня.

Я переворачиваю бейсболку козырьком назад, притягивая Лолу ближе. Наши губы

соприкасаются грубо и неистово, будто мы наказываем друг друга за годы, когда делали вид,

что между нами ничего нет.

Секунда — и весь мир сжимается до этой точки.

Я подхватываю ее за талию, чтобы занести в дом. Мы ударяемся о стену коридора,

рука ложится на затылок Лолы, чтобы уберечь голову, а ее стройные ноги обнимают мой торс. Ее

дыхание смешивается с моим, горячее, рваное, почти отчаянное. Я чувствую, как ее пальцы

впиваются в ткань футболки, будто она боится, что я исчезну, если ослабит хватку. И, черт

возьми, я держу ее так же крепко.

Но уже через мгновение этот поцелуй меняется. Грубость растворяется, уступая

место чему-то мягкому и глубокому. Я замедляюсь. Провожу языком по ее нижней губе, мягче,

внимательнее, стараясь все запомнить. Лола тихо выдыхает мне в рот, и этот звук ударяет

молотом возбуждения по всему моему телу.

Ее ладонь скользит с моей челюсти к шее, затем к затылку, зарывается в волосы,

сбрасывая бейсболку. Я чувствую, как она притягивает меня ближе, несмотря на отвратительный

шрам под своей рукой.

Я целую Лолу так, как давно хотел. Рука стискивает ее попку в джинсовых шортах,

и я прижимаю ее к себе еще крепче. Мы так идеально совпадаем, что возбужденный член сразу же

находит путь к ее жару между бедер.

Я стону от этого прикосновения даже через слои ткани, а Лола тихо смеется в

поцелуй, будто наслаждается каждой секундой того, что делает со мной.

Мне приходится оторваться всего на мгновение, чтобы вдохнуть и восстановить

контроль, иначе похоть возьмет верх, и мы окажемся на этом полу в коридоре. Наши лбы

соприкасаются.

— Черт… — выдыхаю я почти шепотом.

— Это было «правильно»? — хрипло спрашивает она.

Я усмехаюсь, проводя большим пальцем по ее щеке.

— Ты всегда была самым правильным желанием для меня.

Я загадывал Шарлотту Грейс Эванс на каждый свой день рождения, когда задувал

свечи. При каждом одуванчике на моем пути я, как последний идиот, сдувал пушинки и думал о

ней, будто это вообще может сработать. Бросал монетки в фонтаны, даже не зная, во что именно

верю — в волшебную воду, в случай или в то, что однажды она все-таки посмотрит на меня так,

как я смотрю на нее.

Я загадывал ее тогда, когда она смеялась не со мной.

Когда держала за руку не меня.

Когда проходила мимо, не замечая, как у меня в груди все сжимается до боли.

И, черт возьми… я уже почти перестал загадывать.

Почти смирился с тем, что есть желания, которые не сбываются, сколько бы ты ни

был готов за них бороться. Но сейчас, когда я смотрю на нее — растрепанную, с припухшими

губами от поцелуя со мной, с глазами, в которых все еще плещется то же желание, что и во

мне, — я точно знаю, что она моя.