Книга Бархатная ловушка, страница 71 – Лара Читай

— Ты изменилась, — сказал он, когда она закончила. — Раньше ты была испуганным зверьком. А теперь... теперь ты воин.

— Я просто устала бояться, — ответила Алина.

— Это и есть первый шаг к победе, — сказал дядя Витя. — Признать, что страх больше не управляет тобой.

Он помолчал, потом полез в карман и достал маленький ключ на цепочке.

— Это от сейфа, — сказал он. — Там лежит кое-что для тебя. На чёрный день. Или на светлый — не знаю. Но пусть будет.

— Что там? — спросила Алина.

Март пришёл с капелью, с проталинами и первыми робкими ручейками, которые бежали по обочинам, сбивая с ног зазевавшихся прохожих. Алина стояла у окна в своей квартире и смотрела, как тает снег. Ей казалось, что вместе с ним тает и тот лёд, который сковал её сердце после всего, что случилось.

Сегодня был особенный день — ровно год с того момента, как она ушла от Виктора. Год свободы. Год борьбы. Год жизни.

— Ты готова? — спросил Марк, заходя в комнату.

— Готова, — ответила она, хотя внутри всё дрожало.

Сегодня они ехали в колонию. Не к Виктору — к другому человеку. К Игнатию Петровичу, отцу Виктора, который лежал в тюремной больнице. Он прислал письмо через адвоката: «Я умираю. Хочу попросить прощения перед смертью. Приезжай, если сможешь простить».

Алина думала три дня. Советовалась с Марком, с Ксенией, с психологом. Все говорили одно: «Езжай, если чувствуешь, что это нужно тебе. Не ему — тебе».

И она поехала.

Колония находилась в пяти часах езды от Москвы — серое здание, колючая проволока, вышки с автоматчиками. Алина сжимала руку Марка и смотрела в окно такси, не веря, что добровольно возвращается в этот мир.

Игнатий Петрович лежал в больничном крыле — маленькой комнате с зарешеченными окнами, пахнущей лекарствами и смертью. Он похудел, посерел, глаза запали, руки дрожали. Увидев Алину, попытался приподняться, но не смог.

— Спасибо, что приехала, — прошептал он. — Я не надеялся.

— Я приехала не ради вас, — сказала Алина, садясь на стул у кровати. — Я приехала ради себя. Чтобы закрыть эту страницу.

— Закрывай, — он кашлянул, вытер губы платком. — Я заслужил. Я растил чудовище. Я дал ему деньги, власть, безнаказанность. Я виноват.

— Виноваты, — согласилась Алина. — Но не только вы. Он сам выбирал, кем стать.

— Выбирал, — Игнатий закрыл глаза, помолчал. — Знаешь, я ведь любил его. Когда он родился — такой маленький, такой беспомощный. Я думал, сделаю из него человека. А сделал монстра.

— Вы не сделали, — сказала Алина. — Он сам себя сделал. Вы только не остановили.

— Да, — он открыл глаза, посмотрел на неё — в его взгляде была такая боль, что Алина почти пожалела его. Почти. — Я не остановил. Боялся. Думал, что любовь — это всё позволять. Ошибался.

Они говорили около часа — о прошлом, о Викторе, о Елене, которая ушла в монастырь, о том, что Игнатий завещал все свои оставшиеся деньги фонду Ксении.

— Не ради прощения, — сказал он. — Ради справедливости. Пусть идут на добро. На то, что я не сделал при жизни.

— Хорошо, — кивнула Алина. — Я передам.

Когда она встала, чтобы уйти, Игнатий вдруг заплакал — тихо, беззвучно, как плачут старые, уставшие люди, у которых не осталось ничего, кроме сожалений.

— Прости меня, — прошептал он. — Прости, если сможешь.

Алина остановилась у двери, обернулась.