Книга Невеста для Белой Короны, или как не влюбиться и не умереть во Дворе, страница 7 – Анна Флин

Где‑то глубоко, на уровне ощущений — как родной звук, как знакомый запах, как слово, которое всегда было со мной. В груди что‑то тихо щёлкает, встаёт на место. Ага… — думаю я, сдерживая усмешку, чувствуя, как уголок губ всё же дёргается. — Значит, тело язык знает. Отлично. Хоть кто‑то в этой ситуации оказался полезным.Я краем глаза смотрю на остальных. На пустые лица. На растерянные взгляды. На то, как некоторые пытаются угадать смысл, повторяя линии в воздухе пальцем, словно это поможет. И вот тогда доходит второе. А вот письмо… письмо будет моим личным адом. — Повторяйте, — говорят служанки. И начинается цирк. Кто-то замирает, уставившись на лист. Взгляд стеклянный, пустой. Кто-то берёт перо так, словно это холодное оружие, и держит его над бумагой, не решаясь опустить, как будто боится, что за ошибку тут же отсекут руку. У одной девушки пальцы дрожат мелкой дрожью, чернила капают вниз, расползаются жирными кляксами, превращая лист в жалкое месиво. Она смотрит на это с ужасом, будто только что собственными руками разрушила свою жизнь. У другой перо выскальзывает, падает, пачкая платье, и та едва не рыдает, судорожно оттирая ткань ладонью, делая только хуже. Третья выводит что-то похожее на каракули ребёнка — линии кривые, несмелые, обрывающиеся на полпути. Четвёртая просто сидит, зажав перо в кулаке, и не пишет вообще. Смотрит в лист, как в приговор. Я перевожу взгляд с одной на другую и чувствую, как внутри поднимается холодное, почти ленивое превосходство. Серьёзно? — думаю я. — Вот это — отбор? Это лучшие из лучших?Они не просто не умеют писать. Они не понимают, что делают! — Осторожно! — Не так! — Ты держишь неправильно! Шипение, резкие замечания, сдавленные всхлипы. Воздух быстро наполняется напряжением и запахом чернил. Итак, — делаю мысленный вывод. — Грамотность здесь — роскошь. Значит, думать не поощряется. Беру перо. Пальцы сначала сопротивляются. Но моторика не подводит. Руки помнят движение. Пусть не это перо — но тысячи других инструментов, от которых зависели расчёты, прогнозы и решения. Я веду первую линию. Ровно. Вторую. Чисто. Третью. И буква ложится на лист так, будто всегда там была. Чернила не растекаются. Клякс нет. Линии уверенные, спокойные, взрослые. Ну надо же, — усмехаюсь про себя. — Я ещё и это умею. Мир продолжает меня удивлять.Вокруг — хаос. Кто-то уже испачкал руки по локоть, у кого-то чернила текут по пальцам и капают на пол, оставляя тёмные пятна. Кто-то пытается стереть написанное ладонью, размазывая ещё хуже, и от этого тихо всхлипывает. Одна девушка не выдерживает и начинает рыдать в голос — судорожно, уткнувшись лбом в стол. За ней почти сразу срывается вторая, потом третья. Плач разный: злой, тихий, истеричный. Кто-то глотает слёзы, закусывая губу до крови, кто-то закрывает лицо рукавами, дрожа всем телом. Зависть висит в воздухе плотнее чернильного запаха. Я чувствую её кожей. Взгляды скользят ко мне — сначала украдкой, потом всё откровеннее. Кто-то смотрит с ненавистью. Кто-то с отчаянием. Кто-то так, будто я украла у них что-то очень важное — шанс, надежду, будущее. Я продолжаю писать. Медленно, без спешки, без единой ошибки. Строчка за строчкой.

И да — в этот момент внутри поднимается чистое, кристальное злорадство. Не гордость. А именно оно. Ну что, девочки, — думаю я, не поднимая головы. — Плачьте. Завидуйте. Привыкайте. Потому что это только начало.Служанка останавливается у моего стола. Молчит. Я чувствую её взгляд кожей, чувствую, как в зале постепенно становится тише — плач не исчезает, но внимание смещается. И я продолжаю писать. Потому что если уж играть в эту игру — то спокойно, уверенно и красиво. После письма нас не отпускают ни на минуту. Даже вдохнуть нормально не дают. Служанки снова собирают нас в строй — резким взмахом рук, короткими, отрывистыми командами, быстрыми шагами, от которых каблуки стучат по камню, как метроном. Лица у них злые, натянутые, будто мы лично виноваты в том, что урок прошёл так, как прошёл. Особенно виноваты те, кто плачет. И, подозреваю, особенно — я. Девушки идут, опустив головы. Кто-то всё ещё всхлипывает, кто-то шмыгает носом, размазывая слёзы по щекам и оставляя тёмные разводы. У одной трясутся плечи, другая кусает губы так, что они белеют. Я иду вместе со всеми и чувствую на себе взгляды. Они липкие, тяжёлые, колючие. Зависть, злость, обида, страх — всё это направлено в одну точку. В меня. Меня здесь уже ненавидят. И, если быть честной, чувство взаимное. Столовая открывается неожиданно. Огромный зал, такой высокий, что первые секунды я просто задираю голову, разглядывая сводчатый потолок, теряющийся в золоте и белом камне. Здесь всё сделано так, чтобы давить масштабом, напоминать, насколько ты мала и легко заменима. Длинные столы тянутся рядами, уходя вдаль, покрытые безупречно белыми скатертями. Посуда блестит, отражая свет, словно маленькие зеркала. Золото — в ободках тарелок, в ножках столов, в подсвечниках, в узорах по краям. Белое — в камне, ткани, фарфоре. Чисто, холодно, роскошно. И еды здесь много. Слишком много. Блюда заставлены так плотно, что между ними едва остаётся место для тарелок. Фрукты, нарезанные идеальными дольками. Мясо — запечённое, тушёное, под соусами. Хлеб, тёплый, с хрустящей коркой. Сладости, от которых у кого-то из девушек буквально перехватывает дыхание. Я вижу, как они замирают. Как у них расширяются глаза. Как сбивается дыхание. Некоторые смотрят на стол так, будто он сейчас исчезнет, растворится, и они больше никогда в жизни не увидят ничего подобного. Они такого не видели. Никогда. Кто-то тянется рукой, потом резко одёргивает себя, словно вспомнив, где находится. Кто-то сглатывает так громко, что это слышно даже мне. Сажусь за стол спокойно. Расправляю салфетку, аккуратно, почти автоматически кладу её на колени. Беру нож и вилку привычным движением — так, как делала сотни раз до этого. Краем глаза замечаю, как несколько девушек начинают коситься на меня. Сначала украдкой. Потом уже откровенно. И тут же пытаются повторить. Салфетки падают на пол. Ножи скользят, стучат о тарелки. Вилки держат неправильно, слишком напряжённо, будто боятся, что их отнимут. Кто-то режет мясо, прижимая его пальцами, пачкаясь жиром. Кто-то тыкает в блюдо, как в врага, не зная, с какой стороны к нему подступиться. Несколько девушек смотрят на еду с таким выражением, будто это она их съест, а не наоборот.