Книга Деревенская история, страница 17 – Яра Славцева

Во дворе было тихо.

Слишком тихо.

Я влетела в дом без стука и увидела Лизу на диване. Глаза красные, нос тоже, на коленке — ссадина, на локте — ещё одна, а рядом сидел Егор, такой собранный и бледный, словно это не ребёнок упал, а ему самому вытащили сердце и пока не вернули.

— Где ещё болит? — спросила я сразу, уже присаживаясь рядом.

— Нигде, — хлюпнула Лиза. — Только обидно.

Я ощупала руки, ноги, лоб, посмотрела зрачки, движения.

— Головой ударилась?

— Нет.

— Тошнит?

— Нет.

— Кружится?

— Нет.

— Значит, жить будешь, — подвела я итог. — Но героически.

Лиза чуть-чуть улыбнулась сквозь слёзы.

Я промыла ссадины, обработала, наклеила пластырь с зайцами, который на всякий случай лежал у меня в аптечке. Дети всегда лучше выздоравливают, если на пластыре есть зайцы, котики или хотя бы цветочки. Это медицинский факт, хоть и неофициальный.

Когда я закончила, Лиза уже почти успокоилась. Егор всё это время сидел рядом, молча, но я чувствовала его напряжение буквально кожей.

— Всё хорошо, — сказала я уже ему. — Серьёзного ничего нет.

Он кивнул, но не расслабился.

Тогда я встала и тихо сказала:

— Пойдёмте на кухню на минуту.

Он вышел за мной сразу.

На кухне я закрыла дверь и повернулась к нему.

— Егор.

— Я должен был быть рядом, — сказал он глухо. — Она попросилась на качели, а я отошёл к сараю на две минуты.

Вот ведь мужчины.

Даже лучшие из них иногда считают, что обязаны быть всемогущими.

— Послушайте меня внимательно, — сказала я. — Ваша дочь упала с качелей, а не с крыши сарая. У неё обычные детские ссадины. Это не потому, что вы плохой отец. Это потому, что дети падают.

Он провёл ладонью по лицу.

— Я знаю. Головой понимаю.

— А всем остальным — нет?

Он посмотрел на меня и вдруг сказал очень тихо:

— Я боюсь.

Так просто.

Так честно.

Что у меня сразу смягчилось всё внутри.

— За неё?

Он кивнул.

— Всё время. С тех пор как остался один — всё время. Иногда это тише, иногда сильнее. Но никогда совсем не проходит.

Я подошла ближе.

— Это не слабость.

— Знаю.

— Это любовь.

Он усмехнулся безрадостно.

— Тоже знаю.

— Тогда перестаньте себя есть. Иначе к Лизкиным семнадцати вы станете седым нервным памятником отцовской тревоги.

Он всё-таки улыбнулся.

Чуть-чуть.

Но уже по-настоящему.

— Вы умеете разговаривать так, что мне становится стыдно за собственную панику, — сказал он.

— Это потому что у меня большой опыт общения с перепуганными родителями.

— Я, значит, уже в этой категории?

— Давно.

Он смотрел на меня долго.

Очень тихо.

И мне вдруг стало ясно, что если я прямо сейчас не отведу взгляд, то случится что-то совсем другое, не про детские ссадины.

Я не отвела.

Он тоже.

И тогда Егор осторожно, будто проверяя мою готовность ещё раз, коснулся пальцами моей щеки.

От этого простого прикосновения у меня мурашки пошли по спине.

Не от внезапности.

От того, сколько в этом было сдержанной нежности.

— Спасибо, — сказал он.

Я накрыла его руку своей.

— За Лизу — всегда.

И где-то за дверью в этот момент очень вовремя чихнул Фунтик, будто напоминая, что в доме всё ещё есть здравый смысл.

После истории с качелями между нами что-то изменилось окончательно.

Не резко.

Не так, чтобы кто-то торжественно объявил: «Поздравляем, вы перешли на новый уровень душевной близости».