Книга Костёр для истинной, страница 43 – Амалия Лонг

Я вбежала в лазарет и остановилась.

Внутри было тихо, пахло травами, кровью и воском. Свечи догорали на столиках, и их свет падал на лицо Ревена, делая его ещё бледнее, ещё прозрачнее. Он лежал на койке, и я видела, как его грудь тяжело поднимается и опускается. Повязки на его груди были пропитаны кровью, и я видела, как она проступает сквозь них, тёмная, густая. Его руки безжизненно лежали на простынях, и я видела, как его пальцы сжимаются и разжимаются, как он пытается держаться за жизнь.

Я подошла к нему. Я опустилась на колени рядом с ним. Я взяла его руку и сжала её. Его пальцы были холодными, и я чувствовала, как они дрожат под моими пальцами.

— Ревен, — сказала я, и голос мой дрожал. — Ревен, ты слышишь меня?

Он не отвечал. Я видела, как его веки дрожат, как он пытается открыть глаза, но не может. Я сжала его руку сильнее.

— Ревен, — повторила я. — Это я. Сафира. Я пришла. Я здесь. Ты слышишь меня?

Он открыл глаза. Медленно, с трудом, но он открыл их. Он посмотрел на меня, и я увидела, как его лицо меняется — усталость уходит, и вместо неё появляется что-то живое. Он улыбнулся. Слабо, едва заметно, но я видела эту улыбку.

— Ты приказала мне, что я не должен умирать, — сказал он, и голос его был тихим, хриплым, как будто он говорил сквозь вату. — Я не мог ослушаться королевы.

Я смотрела на него, и внутри меня поднималось что-то горячее, тёплое. Я чувствовала, как слёзы текут по моему лицу, как я не могу сдержать их.

— Ты выжил, — сказала я. — Ты выжил.

— Я обещал тебе, — сказал он. — Я обещал, что буду жить.

Я сжимала его руку, и я чувствовала, как он отвечает на моё прикосновение. Он был слаб, но он был жив. Он дышал. Он улыбался мне.

Я встала и пошла за его матерью. Она ждала меня в людской, и я видела, как она дрожит, когда я вхожу.

— Ваш сын жив, — сказала я. — Он в лазарете. Он выжил.

Она подняла голову и посмотрела на меня. Я видела, как её лицо меняется — пустота уходит, и вместо неё появляется что-то живое. Слёзы текут по её щекам, и я видела, как она пытается сдержать их.

— Он жив? — спросила она, и голос её дрожал.

— Да, — сказала я. — Он жив. Пойдёмте со мной. Я отведу вас к нему.

Я взяла её за руку и повела в лазарет. Она шла за мной, и я чувствовала, как её рука дрожит в моей. Я чувствовала, как она боится. Я чувствовала, как она надеется.

Мы вошли в лазарет, и она увидела его. Она остановилась на пороге, и я видела, как её лицо меняется — страх уходит, и вместо него появляется облегчение. Она упала на колени перед его койкой, обхватила его лицо руками и зарыдала.

— Сынок, — шептала она. — Сынок, ты жив. Ты жив.

Он улыбнулся ей. Он взял её руку и сжал её.

— Я жив, мама. Я жив.

Я отошла к окну, чтобы дать им пространство. Я смотрела на них, и внутри меня поднималось что-то горячее, тёплое. Я смотрела в окно на разрушенный город. Дым ещё висел над руинами, но в воздухе уже чувствовался запах победы. Люди выходили из укрытий, смотрели на небо, на солнце, которое пробивалось сквозь пепел. Они праздновали. Они радовались. Они жили. Где-то вдалеке слышалась музыка — кто-то играл на флейте, кто-то пел. Дети бегали по улицам, и я слышала их смех, который разносился над руинами. Женщины выносили из домов последние припасы, чтобы устроить общий ужин. Мужчины обнимали друг друга, хлопали по плечам, смеялись сквозь слёзы. Воздух был пропитан запахом дыма, но теперь к нему примешивался запах жареного мяса и свежего хлеба. Кто-то уже разжигал костры на площадях, и огонь отражался в мокрых от слёз глазах.