Книга Костёр для истинной, страница 23 – Амалия Лонг

— Можно с Марой, — сказала я.

Повариха на мгновение задумалась, потом кивнула, и я выдохнула.

— Только смотрите мне, — сказала она, и голос её стал ниже, тише, он резал воздух, как тот самый нож. — Если хоть одну монету украдёте, если хоть рупий не донесёте, если хоть крошку хлеба оставите себе — я найду вас. И я отрублю вам пальцы этим топором.

Она кивнула в угол, и я увидела топор — старый, зазубренный, с потёртой деревянной рукояткой. Он лежал на полу, и я вдруг поняла, что она не шутит.

— Возьмёшь повозку, — сказала повариха, и голос её стал обычным, как будто она только что не угрожала мне топором. — В конюшне. И золото. Вот.

Она протянула мне кожаный мешочек. Я взяла, и он был тяжёлым, холодным, в нём звенели монеты.

— Смотри мне, — повторила она.

Я кивнула и вышла.

* * *

Повозка была старой, с протёртыми бортами, но колёса казались крепкими. Я запрягла лошадь — старую, ленивую кобылу с опущенной мордой — и привязала поводья. Она даже не взглянула на меня. Просто стояла и жевала сено.

Мара уже сидела в повозке, когда я подошла. Я видела, как дрожат её руки, но она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего я почти поверила, что всё будет хорошо.

— Поехали, — сказала я.

Лошадь медленно тронулась с места.

* * *

Город встретил меня разноголосицей — здесь не было ни одной секунды тишины, всё кричало, стучало, звенело, и каждый звук вгрызался в уши, оставляя в голове пульсирующий, липкий след. Толпа толкалась, задевала плечами, несла запахи пота, жареного сала и дешёвых духов. Я шла между прилавков, и мне казалось, что город дышит мне в лицо — горячо, влажно, настойчиво. Где-то рядом ругались торговцы, где-то плакал ребёнок, где-то скрипели колёса повозок, и всё это смешивалось в один сплошной, давящий гул.

Я купила хлеб, крупу, соль, мясо. Мешки тяжелели, повозка оседала, и лошадь вздыхала, но я не останавливалась. Я шла, и Мара шла за мной.

Мы остановились у прилавка с солью. Я полезла за мешочком с золотом.

Его не было.

Я замерла. Рука нащупала пустоту там, где ещё минуту назад лежал тяжёлый кожаный мешок. Я перетряхнула карманы платья. Пусто. Заглянула в повозку. Пусто.

— Что случилось? — спросила Мара, глядя на моё лицо.

— Деньги, — сказала я, и голос мой сорвался. — Их нет.

Я стояла посреди шумного, грязного города, и мир вокруг меня начал расплываться. Я видела лица прохожих, они смотрели на меня с любопытством и равнодушием, и я чувствовала, как внутри меня поднимается что-то горячее, удушающее. Я вспомнила голос поварихи: «Если хоть одну монету украдёте — я найду вас». Я не украла. Но я потеряла. Это было хуже.

— Эйна, — сказала Мара, взяв меня за руку. — Эйна, не надо.

Но я уже не слышала её. Я стояла и смотрела на свои руки, чувствуя, как по лицу текут слёзы, и я не могла остановить их. Они текли сами, горячие и солёные, и я ненавидела себя за них. Я ненавидела себя за то, что не удержала деньги. Я ненавидела себя за то, что плачу. Я ненавидела себя за всё.

Я не слышала, как к нам подошли. Я не слышала голоса. Я почувствовала только, как кто-то тронул меня за плечо, и я подняла голову.

Ревен стоял передо мной. Его глаза были встревоженными, и я видела, как он смотрит на меня, как он смотрит на мои слёзы, на мои руки, на то, как я дрожу.