Книга Писательница Эжелья, страница 37 – Доминика Патрина

У самой у меня сердце заходилось болью. Так нестерпимо тоскливо стало, что не было сил это выносить. Я бросилась из комнаты, а девушка, видя, что Армет собирается бежать за мной, преградила ему дорогу с требованием объяснить ей всё, что тут происходит.

Я вернулась в свою комнату. Дощечку прижимала к себе, и возникло побуждение вернуться в свой мир. Оно вместе с грустью давило на меня сильней, чем обычно. Упала на кровать и расплакалась. Какой ужасный день, а я надеялась, он завершится свиданием и поцелуем! Но мысли о Рошире я теперь от себя гнала. Хорошо, я вроде не успела к нему так сильно привязаться. Хотелось какого-то омута, чтобы с головой в него броситься. И я пошла в город в забегаловку и заказала выпивки.

Улицы и это заведение были полны различными существами самых разных видов. Я получила бутылку вина и бокал, а к ним закуску из ломтиков фруктов. Остановила официанта и потребовала его составить мне компанию. И совсем забыла, что не наколдовала денег. Но, напиваясь, я никак не могла понять, что мне нужно. Явно не хватало музыки и ещё чего-то. Дощечка со стиком была забыта в комнате, но здесь была такая хорошая и светлая стена. А в камине замечательные чёрные угольки.

Я пила и забыв о сохранности тайны желала, желала, желала… Потом мозг вырубился, и я не знаю, что делала дальше. Слегка осознавала момент, когда покачнулась и упала на чьи-то руки. Там я благополучно стала засыпать и не помнила, что успела натворить и написать.

Проснулась, а голова чудовищно раскалывается. Застонала, стараясь сесть, и разлепила глаза, щурясь от боли, стала разглядывать, где я. Рядом с кроватью, развалившись на кресле, полулежал Нириэш. Наг светился глазами и сверкал разрядами. В общем, был устрашающим. Но голова так болела, что я наплевала на всю его могучесть и потребовала:

— Топор есть от головы? Очень нужно.

Кресло вроде не кресло-качалка, почему тогда Нириэш вдруг дёрнулся назад и грохнулся, перекатившись через себя. Вскочил, сердито шипя, и я, мучительно постанывая, спросила:

— Не дашь? Да? Гад ползучий. Нет у тебя жалости к несчастной девушке. Ледяное у тебя сердце и холодная морда.

Он отступает и удивлённо переспрашивает:

— А морда здесь при чём?

Я, недолго думая, поясняю:

— Не мешай. К слову пришлось, — и собираюсь продолжать высказывать свою обиду.

Он тут же сел поближе и, подтягивая меня к себе, закрыл мне рот рукой.

— Я это всё уже слышал ночью. Только тогда я был гадом ползучим, потому что бутылку у тебя забрал. А вот про холодную морду слышу впервые. Ты, проспавшись, стала ещё более говорливая, — сквозь зубы со злостью прошипел он.

Разряды, бегающие по нему, немного щекотали, и электричество чувствовалось, правда, неопасное, а вполне приемлемое. Я даже взбодрилась. Мотнула головой и успела спросить, что делаю не в своей комнате и почему вообще здесь нахожусь? Снова закрыв мне рот, он повернул к себе моё лицо.

— Забыла? Комнаты закреплены кровью. Туда не пройти без приглашения, а ты меня всё время куда-то посылала, а не приглашала. Отправляла в какой-то лес. Когда мне надоело твоё упрямство, я закинул тебя на плечо и принёс к себе. Потому что в таверне уже многие мужчины хотели сделать ещё больше. Особенно, после того, как ты порвала свою юбку, расстегнула блузку и, встав на стол, начала танцевать что-то ужасно неприличное, называя это «кан-кан». Боюсь, у нас теперь запишут в историю твою попойку в таверне, а менестрели сложат из этого легенды. Потому что местные были бесконечно счастливы, особенно, когда ты стала визжать, махая ногами выше головы, и все тебе орали: «Ещё, ещё!» Я тебя унёс, только когда всех обездвижил, иначе пришлось бы прорываться с боем. И теперь должен спросить, откуда такая диковинка явилась? Просто я нёс тебя, а ты тыкала меня в то место, на котором, сидят, и ржала, как лошадь. А когда я тебя положил в кровать, тут же стала заливаться слезами и говорить, что хочешь назад, домой. А я так и не понял, куда тебя возвращать. Я хорошо знаю карту нашего мира, но такой местности, которую, ты назвала, там не находил.