Книга Да, это твой сын, Воронов!, страница 4 – Алёна Баженова

— Ну что, познакомились? — улыбнулась мама, наблюдая за нами. — Теперь дай ему попить. А я пока заварю свежего чаю. Думаю, тебе он сейчас очень пригодится.

Я осторожно присел на стул, прижимая к себе ребенка. Костик сморщился, как будто собирался снова заплакать, но потом его взгляд упал на чашку-непроливайку в моей руке. Он потянулся к ней маленькими, но удивительно крепкими пальцами.

— Ну, давай, — пробормотал я, поднося поильник к его рту. — Только, чур, не орать.

Он схватил её губами и начал жадно пить. В кухне наконец-то воцарилась тишина. А из головы не исчезала навязчивая мысль. Я пытался вспомнить ту ночь. Какого числа это было? В июне, нет в августе. А потом я уехал.

Так значит, сентябрь — раз, октябрь — два, ноябрь — три... значит, родился в мае. А сейчас август и если бы он был моим, то ему должно быть год и три месяца.

— Мам, а сколько Косте? — спросил у мамы.

Тишина длилась ровно пятнадцать минут. Пока Костик с интересом разглядывал потолок и пытался засунуть себе в рот мой палец. А потом мама поставила на стол тарелку с чем-то белым и слизистым.

— Манная каша, — объявила она, как сапёр, сообщающий об обезвреженной бомбе. — Любимая.

Любимая кем? — я хотел спросить, но промолчал. Каша издавала нежный, молочный пар и выглядела на удивление безобидно.

И вот тут мама посмотрела на часы и ахнула. — Ой, я совсем забыла! Марье Ивановне уколы ставить надо, она с ногой больной, одна совсем. Сынок, ты тут сам справишься. Невелика проблема — малыша накормить.

Она сняла фартук, на ходу поправляя причёску. — Мам, постой, ты где... — я поднялся со стула, но она уже хлопнула входной дверью.

Я остался наедине с кашей и ребёнком. Костик, словно почуяв слабину, устроился у меня на руках поудобнее и уставился на тарелку с подозрением.

— Ну, что, командир, — вздохнул я, пододвигая тарелку. — Принимаем пищу.

Я зачерпнул ложку, задул и осторожно поднёс к его рту. Костик посмотрел на ложку, потом на меня, и сжал губы в упрямую ниточку.

— Давай, лети самолёт, — пробормотал я, водя ложкой у него перед носом. Старая, проверенная тактика.

Не сработало. Он отворачивался, мотал головой и, в конце концов, с размаху шлёпнул ладошкой по ложке. Тёплая манная лава размазалась по его руке, моей руке и столу.

— Эй, так нельзя, — строго сказал я, чувствуя, как нарастает раздражение. — Кашу на лоб не мажут. Это некультурно.

Он в ответ что-то энергично лопотал и сунул липкую руку себе в волосы. Ещё через пять минут борьбы он был измазан кашей с головы до ног, я был в каше, стол был в каше. Но чудовищными усилиями, угрозами и обещаниями, которых я никогда не выполню, я впихнул в него примерно половину порции. Победа. Хрупкая, липкая, но победа.

Я помыл ему руки и лицо и спустил с рук на пол в зале. Костик, довольный, пополз исследовать территорию, а я, обессиленный, плюхнулся на диван, мечтая о кофе. Мир на пять минут стал проще.

Потом я почувствовал запах. Сначала слабый, потом всё более настойчивый и... знакомый. Тяжёлый, кисловатый, не оставляющий сомнений. Мои глаза медленно, с ужасом переместились на ребёнка, который беззаботно сидел у книжной полки и стучал кубиком по ножке стула.

Нет. Нет-нет-нет.

Одна мысль, что предстоит, вызывала рвотный позыв. Я решил ждать маму. Она же всё про памперсы знает. Я просто посажу его подальше, в угол, и подожду.