Книга Горничная для двоих, страница 1 – Эмма Рейн

Все события, персонажи вымышлены, любое сходство с настоящими людьми и местами — случайность.

Все произведение является художественным вымыслом. Забиваюсь в угол служебного коридора- туда, где тусклая лампа едва разгоняет полумрак, где пахнет стиральным порошком и накрахмаленным бельём. Здесь холодно. Здесь гудят трубы. Сюда никто не заглядывает. Телефон в кармане фартука жжёт бедро, будто тот звонок оставил на коже физический ожог. Терминальная стадия. Опухоль головного мозга. Неоперабельная. Слова до сих пор бьются в висках — равнодушный, профессионально-усталый голос онколога. Он произносил их, наверное, сотни раз. Для него это — рутина. Для меня же буквально конец света. Мы можем только облегчить страдания. Паллиативная помощь. Обезболивающие. Это...недёшево. Зажимаю рот ладонью, чтобы не завыть в голос. Мама. Моя мама, которая пахала на трёх работах, чтобы вытянуть нас троих после смерти отца. Которая отдавала нам последний кусок, а сама жевала хлеб с маслом и называла это «легким ужином». Которая никогда — никогда! — не жаловалась на головные боли, хотя теперь я понимаю: они грызли её годами. А она молчала. Улыбалась. Говорила, что просто устала. Соньке двенадцать. Машке «неоперабельная». А я...девять. Они ещё дети. Они не понимают, что такоеА у меня зарплата горничной. Её едва хватает на съёмную квартиру в хрущёвке и макароны ссосисками. Как? Как я вытяну лечение? Как обеспечу сестёр? Как посмотрю маме в глаза и скажу, что не могуизбавить её от боли? Всхлип вырывается из груди — жалкий, рваный, сдавленный. Сползаю по холодной стене, обхватываю колени и утыкаюсь в них лицом. Ткань форменного платья мгновенно намокает. Где-то в голове мелькает: форма измялась. Смена не закончилась. Номер на четырнадцатомэтаже не убран. Меня могут уволить. Мне плевать. Прямо сейчас мне абсолютно плевать. — Даша? Голос. Мужской. Низкий. Смутно знакомый. Вздрагиваю. Поднимаю голову — и щурюсь от света, бьющего из-за широких плеч. Силуэт. Высокий. Тёмный костюм, который даже в полумраке выглядит неприлично дорогим.

Запах парфюма — терпкий, древесный — который стоит больше моей месячной зарплаты. Я это знаю: как-то протирала на подработке витрину в бутике напротив. Он делает шаг ближе. Свет падает на лицо. Ян Соколов. Сердце пропускает удар — но не от волнения. От ужаса. Наследник сети «Соколов Групп». Тех самых отелей, в одном из которых я сейчас размазываю тушь по щекам в подсобке. Его семье принадлежит эта гостиница. И ещё три десятка таких же по всей стране. Мы учились вместе. Один университет, один факультет, одни лекции. Только он приезжал начёрном «Мерседесе» с личным водителем, а я тряслась в двух автобусах с пересадкой. Он меня не замечал. Никогда. Я была пустым местом, фоном, одной из сотни студенток. А сейчас — смотрит. Тёмные глаза, непроницаемое лицо, чуть приподнятая бровь. Взглядскользит по моим зарёванным щекам, измятой форме, растрёпанной косе. Ты...- судорожно вытираю слёзы тыльной стороной ладони, размазывая ещё больше. Прости. Я сейчас уйду. Я просто. — Что случилось? Коротко. Требовательно. Так спрашивают люди, привыкшие получать ответы немедленно. Открываю рот. Закрываю. Горло сжимается. По щеке снова ползёт слеза — медленная, предательская. — Горе, — выдавливаю я наконец. Голос звучит чужим — хриплым, надтреснутым. — У меняслучилось горе. Тишина. Секунда. Две. Он не отводит взгляд. Не произносит дежурных соболезнований. Не морщится брезгливо. Неуходит. Просто смотрит — внимательно, цепко, словно пытается прочесть что-то в моём лице. — Пойдём со мной, — говорит он наконец. И разворачивается, не дожидаясь ответа. Будто ни секунды не сомневается, что я пойду. Лифт бесшумно скользит вверх, и я смотрю на мерцающие цифры этажей. Седьмой. Восьмой. Девятый. Пентхаус.