Книга Восемнадцать минус, страница 4 – Павел Давыденко

Я хорошо помнил, что было с одним алкашом, который решил поживиться чем-нибудь, чтоб потом продать и купить бутылку. Видимо, про пса он не знал, так что, когда перелез через забор, Джек без единого звука сбил его с ног, а потом рычал, огрызаясь и лая на алкаша. Тому ничего не оставалось, как сидеть на заднице, дожидаясь дядю Васю.

Конечно, к колодцу можно было пройти и по-другому, со стороны рощи.

Я забычковал сигарету и обошел дом. Залез в окно маминой комнаты, поглядел на нее еще разок. Как мне хотелось, чтоб все это было ошибкой!

Но нет, мама лежала в той же позе. Глаза открыты, челюсть отвисла. Я вспомнил, как хоронили бабушку. Мне было семь лет, когда она умерла. Тогда было до жути интересно поглядеть на покойницу…

Бабуле подвязали бинтом челюсть, чтоб не открылась и положили на веки монетки – никому не хотелось, чтоб умершая открыла глаза на кладбище, например. Тогда бы все в обморок попадали.

Уложив тело ровно на спину, я закрыл маме рот. Убрал руку, голова свесилась на бок и рот опять открылся. Тогда я порылся в аптечке, отыскал бинт и обмотал маме голову, удивляясь, как это ее, такую тяжелую, выдерживала хрупкая белая шея. В глаза бросились родинки на шее и вена. Я затаил дыхание, ожидая биения пульса.

После нашел десятирублевки и положил маме на веки. Монетки были холодные, но веки показались совсем уж ледяными. А потом я сел на пол и расплакался.

Не знаю, сколько я так сидел, очнулся только когда меня взяли за плечо. Я вскрикнул и вскочил на ноги.

— Тихо, тихо, – сказала Рита. – Это я.

— Фу… напугала.

— Максим. Нужно вызвать кого-то… скорую или полицию? Кого вызывают обычно?

Я вывел ее из комнаты под локоть, мы уселись на кухне. Поерзав, я сказал:

— Не стоит нам никуда сообщать. Ты же сама знаешь, что будет.

— Я тоже об этом думала. Но так нельзя.

— Почему? Никому нет дела. Да и никто не узнает.

— В смысле?! Максим, так нельзя.

— Ты хочешь, чтоб Уля попала в детдом? И сама тоже хочешь туда? Ладно я и ты… но что будет с Улей без нас? Чем ее там будут кормить? У нее больной желудок. У нее аллергия на все подряд. И ее характер… да она просто с ума сойдет. И мы ничего не сможем сделать.

Рита облизнула губы. Она собрала волосы в пучок, поднакрасилась немного, и скорее напоминала теперь здоровую маму. Лицо которой я уже почти забыл. Рита прятала взгляд, а я рассматривал ее в открытую. Рита подняла глаза:

— А когда папа… вернется?

— Осенью. Вроде.

Слова повисли в воздухе. Помню, как долго тянулось лето, когда мне было лет как Уле – как целая жизнь. Чем старше я становился, тем сильнее ускорялось время. Бывало, не заметишь, как месяц пролетит. Но сейчас лето представлялось бесконечностью.

— Нет. Это бред! – воскликнула Рита. – Сам посуди. Отец приедет… мы ему все скажем и… он вызовет полицию и…

— Ну? И что будет? Зато ты лучше меня знаешь, что будет, если вызвать их сейчас. Нас троих отправят по разным детдомам. Может быть, даже в разные города вообще. Отец выйдет и… что думаешь, мы вернемся? Никто не отдаст бывшему зеку детей обратно так просто, пускай даже он наш отец. Это займет месяцы. Я вообще сомневаюсь, что отдадут. А если и да, то пройдет гораздо больше времени… Так, что будет потом? После я выхожу из детдома, но мне тоже не дадут взять над вами опеку. Почему-то у меня такое ощущение. Следовательно, нужно будет подождать несколько лет, прежде чем тебе стукнет восемнадцать. И Уля за это время… в общем, ты понимаешь. Она просто загнется в приюте и всем будет по барабану. А если и не загнется, то это будет совсем другой ребенок.