Книга Последнее убежище, страница 26 – Клеменс Мишальон

Дело не конкретно в римлянах, их место вполне могли занять русские цари, не говоря уж о британских монархах. А Франция? Тоже неплохой вариант. Однако первыми завладели душой Габриэля именно римляне. И уже его не отпускали.

Я не стала ему рассказывать, что в очаровательных римских семьях сыновья убивали отцов, а некоторые отцы съедали своих сыновей.

Габриэль в упор не видел ужаса истории. Больше всего он любил Ромула и Рема, вскормленных волчицей братьев-сирот, которых потом подобрал пастух. Эти двое и основали город Рим. Был там, правда, один нюанс: братья никак не могли договориться о конкретном месте. Решили довериться птицам – каждый наблюдал за своей, но и этот прием не сработал. Между ними возник серьезный конфликт, и в итоге Ромул убил брата, метнув копье ему в голову.

Габриэля, похоже, братоубийство особо не смущало. Он его просто игнорировал, восхищаясь главным: как же, двое сирот, воспитанные волком и давшие начало империи…

Восемнадцать лет назад

Через две недели после нашего первого разговора о выходе за пределы коммуны Габриэлю ни с того ни с сего стало плохо. Случилось это утром, во время занятия. Мы сидели рядом, слушая рассказ матери о космосе. На столе перед ней лежал открытым канонический труд Эмиля – «Книга о Вселенной».

— Ох… – вдруг пробормотал Габриэль и потер лоб.

— Что такое?

Ответить он не успел – мать метнула на нас сердитый взгляд, и мы опустили глаза.

Урок закончился, и мы пошли в столовую. Габриэль плелся еле-еле.

— Что с тобой?

— Голова… – простонал он, прижав руку к правому виску.

— Что голова? Болит?

Габриэль вздрогнул.

— Как будто… как будто кто-то бьет молотком по макушке. Причем раскаленным.

Конечно, у нас случались недомогания. Порой дети падали, расшибались. Один порезался, другой подвернул ногу. В основном такие болячки лечило время. Раны затягивались, травмированные суставы восстанавливались, больные зубы выпадали.

Когда пришли на обед, выяснилось, что Габриэлю трудно стоять. Каждый раз, когда очередь к раздаче двигалась, он искал, за что схватиться: то за ржавые поручни, вдоль которых скользили наши подносы, то за стеклянную витрину, где раньше, должно быть, лежали десерты. Теперь там прятали хлеб от наших загребущих рук. Никогда еще не видела его таким бледным – даже губы побелели.

Я окинула взглядом столовую. На нашем обычном месте у окна сидел Саймон. Я решила, что Габриэль туда не дойдет – наверняка уронит поднос с тарелкой тушеной чечевицы.

Во время приема пищи от нас требовали соблюдать тишину, предаваться самосозерцанию и благодарить Господа. Раз и навсегда был отработан порядок: стоим в очереди, садимся за стол, едим, убираем за собой. Подаем голос лишь при необходимости, но опять же говорим негромко и лишь в тех случаях, когда действительно стоит нарушить устоявшийся обычай.

— Давай сядем тут, – прошептала я и, подойдя к ближайшему столу, выдвинула для Габриэля стул.

Здесь никто не сидел, кроме одного ребенка на дальнем конце.

Габриэль сел, отодвинул тарелку в сторону и схватился обеими руками за голову, словно позвоночник не выдерживал ее тяжести.

В другом конце столовой устроился Эмиль в окружении небольшой группы матерей, находившихся в те дни в фаворе. Поглощая чечевицу, он рассказывал какую-то историю. Ему говорить в столовой разрешалось.