Книга Тайна последней ночи, страница 100 – Тошика Масаки

Это был вечер сразу после начала летних каникул. Он прятался в тени восточной беседки, присев на корточки. Рассыпая корм и мяукая, он не заметил, как из заднего кармана его джинсов выглядывал конец белой веревки.

Тогда она еще не поняла. Он обернулся, заметил Ноноко, вскочил и резко швырнул корм – будто хотел сделать вид, что вовсе не кормил кошек. Это показалось ей странным. Она нахмурилась. Он заметил ее взгляд, дернулся, схватился за карман – и застыл, осознав, что веревку видно. Он будто впал в отчаяние. Затем, явно паникуя, он затолкал веревку обратно. И тогда Ноноко поняла: он кормит кошек не потому, что любит их. Она почувствовала сильное напряжение в мышцах лица.

Он был любимцем класса. Не самым ярким, но умным, спортивным, всегда спокойным и добрым. Говорили, что многие девочки в него влюблены. И вдруг она мельком увидела его темную сторону. И почему-то почувствовала облегчение: даже тот, кто будто всегда стоит на солнце, имеет свою тень.

— Если честно, мне даже немного полегчало, что ты меня останавливаешь, – сказал он.

Его слова – «немного полегчало» – зазвучали как-то неестественно. Ноноко напряглась: главного он еще не сказал.

— Но все равно… Я не могу это остановить, – вздохнул он и продолжил, но уже жестче: – Скажи… у тебя бывало такое, когда тебя охватывает непреодолимое желание сделать… что-то?

Ноноко знала: в ней нет такой разрушительной силы.

— Наверное, нет.

— А у меня есть.

В его голосе звучала отчаянная потребность выговориться.

— Я все время об этом думаю. Становится невыносимо. Если пытаюсь перестать думать, то голова раскалывается, сердце колотится, дышать трудно, и желание только усиливается. Будто внутри меня живет кто-то другой. Мне до безумия хочется увидеть это. Почувствовать своими руками. Как он будет мучиться? Как поведет себя тело, какое станет лицо? Глаза вылезут? Слюна потечет? Он обмочится, обделается? Его будет трясти? Я, наверное, ненормальный… – закончил свой монолог он.

Ноноко не находила слов. Точнее, она даже не пыталась их искать – понимала, что никакие слова не дотянутся до того импульса, что поселился в нем.

— Бывают же мутации… – сказал он и стал выдергивать сорняки, бросая их прочь. Снова и снова. Хруст рвущихся волокон напоминал предсмертный хрип. – Вся моя семья – мама, папа, старшая сестра – добрые, хорошие люди. Совершенно обычные. Наверное, именно такие семьи и называют счастливыми. Я как будто не подхожу им. Почему же только я сломался? Мы точно одной крови? Если они узнают, какой я на самом деле, они будут в шоке. Особенно мама… Я не хочу, чтобы она знала. Это слишком жестоко. Лучше уж умереть, чем чтобы мама узнала.

— Но если ты умрешь, мама будет горевать, – тихо сказала Ноноко.

— Зато это будет горе, в котором есть спасение, разве нет?

— Не знаю… – честно ответила она, думая: «А если умру я, будет ли мама горевать?»

— Инуи… тебе не страшно со мной?

— Нет. Не страшно.

Даже теперь, зная о его импульсах, она не чувствовала ни страха, ни настороженности.

— Странная ты, – сказал он безразличным тоном, но по его профилю было видно: ему стало легче.

Из четырех кошек две отошли в сторону вылизываться, две исчезли где-то в темноте.

— Моя мама, знаешь… – Он наконец повернулся к Ноноко. – Она из тех, кто живет ради детей. Поэтому я ни за что не хочу ее огорчать. Она у меня… настоящая сильная мама. Печаль ей не идет. Я хочу, чтобы она всегда улыбалась.