Книга Прайм-тайм, страница 154 – Максим Шаттам

Холодной зоной называли пространство размером с парковочное место, где сотрудники экстренного реагирования договорились при необходимости складывать тела перед их транспортировкой туда, куда потом велят, – обычно в парижский НИИ криминалистики.

— Это ты передвинул носилки? – спросил он.

Час назад им было велено спустить сюда на каталке тело Луиджи в мешке для трупов.

Но ни носилок, ни мешка там больше не было.

— Не, с чего бы мне их двигать? Я с мертвыми не играю, – сказал младший, не сознавая связи с тем, что говорил минуту назад.

— Ой, не прикалывайся. Если это ты, так и скажи!

— Да на фиг мне было его прятать?

Пожарный поспешно обыскал холодную зону, заглянул за бетонные столбы, но ничего не нашел.

— Чего ты так распсиховался? – спросил младший.

Второй возмутился, показывая на пустое пространство:

— А ты как думаешь?

— Расслабься, он же сам не смылся, этот труп!

— Ты хоть иногда шевелишь мозгами? Если его тут нет, значит его украли!

Младший рассмеялся:

— Блин, это же покойник! Чай, не «ролекс». Ты вообще о чем?

— О’кей, тогда где он?

Младший указал на машины «скорой помощи» и пожарные машины поблизости:

— Кто-то его перенес!

— Перенес? Кто?

— Да мне откуда знать? Нас там наверху человек сорок. Кончай, совсем ошизел!

Его напарник покачал головой:

— Это не по протоколу. Был уговор держать тела в холодной зоне, пока не скажут, куда их отправлять.

— Ну вот, приказ пришел, его забрала какая-то бригада, и все дела. Задолбал со своей шизой, я так тоже скоро психом стану.

— Я не видел, чтобы приказ поступал.

— Ты что, диспетчерская вышка? Чувак, ты ведь тоже залип на прямом эфире. Ну и расслабься.

Младший отошел к их машине.

— Пойду заряжу телефон. Если хочешь, сходи наверх и спроси, не забирал ли кто из парней твой драгоценный труп, вперед! Я подожду здесь.

Старший поколебался, затем решил не заморачиваться. В конце концов, этот стажер, пусть хам и придурок, прав. Не стоит дергаться из-за носилок, которые наверняка где-то здесь, в глубине какого-то фургона. Это даже лучше для бедняги – все же не на виду. Если его самого когда-нибудь прикончат во время операции, он бы точно не хотел, чтобы его бросили в мешке ночью посреди наводящей тоску парковки. Он предпочел бы, чтобы его убрали в сухое место.

Он пошел к напарнику и подумал, что, если не забудет, попозже спросит у старшего.

С тех пор как Поль Даки-Ферран получил на суфлере указание не пытаться вести переговоры самостоятельно, он предпочитал отмалчиваться.

Вел себя смирно и сосредоточенно. Произносил фразы, свидетельствующие о покорности и безволии, но иногда в нем вспыхивали проблески медийного сознания, и тогда он брал себя в руки, пытаясь изобразить достоинство. Однако ни самолюбие, ни страх не подтолкнули его к новой попытке маневра.

Однако уже прошло два с половиной часа. Два часа тридцать минут он кипел от нетерпения, в то время как его жена и дочь были у него перед глазами, до смерти напуганные, под угрозой расправы, которая могла произойти в любой момент. Сто пятьдесят минут в слепящем свете софитов, под пристальным взглядом камер, зная, что его показывают на весь мир и судят, – в бесконечном ожидании, растерянный, всеми брошенный, в полном неведении о том, что творится за пределами студии. В общей сложности семь часов в роли заложника, с холодной сталью смертоносного ствола у виска, словно он просто-напросто мишень, инструмент преступного замысла.