Книга Моя Святая Земля, страница 40 – Максим Далин

— Стоящий у врат, отопри! — приказал Сэдрик, и его голос прозвучал неожиданно сильно и гулко. — Заплачено за один шаг!

То, что произошло дальше, сознание Кирилла не смогло уместить целиком. Мир перед ним треснул и разъехался в стороны, как занавес, а за довольно-таки тонкой плёнкой реальности оказался какой-то мерцающий багровый кошмар, откуда пахнуло доменным жаром — и громадная, невообразимо ужасная голова, хуже всего в которой было сходство с человеческой, вытянулась на шее, тощей и длинной, как у диплодока, из озера бурлящего, плавящегося камня или металла очень глубоко под ногами, в туманной, парящей багровой бездне.

Рука Сэдрика, единственное, что осталось от реальности, схватила Кирилла за рукав и потянула вперёд, в эту разверстую пасть величиной с автобус. Кирилл успел заметить только зубы, растущие прямо из нёба, на которые ему сейчас надо было наступить — и тут же стукнулся ногами обо что-то твёрдое.

* * *

Ощущение было, как от прыжка с высоты.

Стояла сонная тишина, с мутных небес светила ущербная луна, наполовину прикрытая облаками — а вокруг был обычный лес, зимний лес, переживший оттепель и заморозки. Снег смёрзся в ледяную корку — и Кирилл стоял на этой корке, вдыхал терпкий, дымный запах зимы и леса и пытался прийти в себя и успокоить дико колотящееся сердце.

— Мой рюкзак ты не взял, — констатировал Сэдрик. — Жаль.

— Прости, — пробормотал Кирилл, мотая головой. — Прости меня. Я растерялся.

— Ничего, — сказал Сэдрик. — Я так и думал, что всё равно всё потеряем, не сейчас, так чуть позже. Кучу барахла через ад не протащишь… я так, просто спорить с тобой не хотел. Не расстраивайся.

— Всё равно досадно, — сказал Кирилл, постепенно выравнивая дыхание. — Чёрт, твой спальник…

— Не переживай, — сказал Сэдрик рассеянно. Он то ли оглядывался, то ли принюхивался. — Не уверен, что понадобится… да и вообще… что-то занесло меня. Спальник, носки эти, мыло… Я сейчас думаю, что тряпьё старое моё ты зря выкинул.

— Да ладно! — удивился Кирилл. — Это уже не одежда была. Удивляюсь, как ты до воспаления лёгких не замёрз… И — слушай, кровь же надо остановить, что ты прямо так рукав опустил…

— Уже остановилась, — сказал Сэдрик, не глядя на Кирилла. — После обряда быстро закрывается. Быстрее, чем простые ранки. Успокойся.

Кирилл и успокоился. Лес был, как на Карельском перешейке: в бледном лунном свете вполне различались сосновые стволы, обыкновенные сосны, каких под Питером множество, а между соснами темнел кустарник, опять же, обычный, не осыпанный золотыми ягодами. Тускло поблёскивал наст; в этом мире тоже, как видно, была затяжная оттепель — снег почти сошёл даже в лесу, лежал отдельными холмиками среди чёрной, прихваченной лёгким морозом земли. Необычно тёплая зима.

Из-за всего этого — из-за лёгкого морозца, из-за обыкновенных сосен, обыкновенной луны, корки наста, знакомого запаха зимнего леса — ощущение инобытийности пропало у Кирилла вовсе. Распахнутая огненная пасть уже растворилась в памяти, превратилась в спецэффект, когда-то виденный в кино, в приснившийся кошмар, в галлюцинацию. Всего и случилось, что фантастически мгновенный перенос из Питера за город, подумал Кирилл и удивился тому, как сознание строит защиту от реальности.

За какие-то две-три минуты сознание воздвигло укрепрайон с колючей проволокой, окопами полного профиля и пулемётными гнёздами — и не хотело впустить в себя безумную мысль, что невозможно сейчас пойти к железной дороге, сесть на полустанке в электричку и приехать домой.