Книга Корона, огонь и медные крылья, страница 138 – Максим Далин

По солнцу.

Я беспокоился, что карта составлена не очень точно, или – что всё тут сильно изменилось за двести лет. Напрасно. Ближе к вечеру на горизонте показались далёкие горы. Сначала я, правда, подумал, что над горизонтом стоят низкие облака, синеватые, сизые – но чем дальше продвигались, тем было понятнее. Самые настоящие горы, просто мне не приходилось видеть такие раньше.

Святой Фредерик назвал их Горами Благословения. Если подойти поближе и ехать вдоль горной цепи, то в конце концов попадёшь в Рубиновый Город, в этот проклятый Богом языческий кагал, где творятся всякие мерзости, но золотом только дороги не вымощены. Вот что мне пока было интереснее всего! Ни разу не выстрелить из пушки, пока не доберёмся до места, а там уж показать поганым язычникам, как в нашем краю объезжают лошадей!

Кое-что я рассказал волкодавам. Они пришли в ажитацию; я обещал, что отдам им этот город денька на три, когда мы его возьмём – и они пускали слюни в рассуждении сокровищ и женщин. Но на женщин лично я уже особенно не рассчитывал: слишком уж тут дурные женщины. Просто удивительно, как вояки уже всё забыли!

Впрочем, это же не их товарища девка заколола отравленным перстнем, и не к ним он ночью приволокся… Не хотел я об этом вспоминать, но как-то само пролезло; я стал думать о сокровищах, чтобы отвлечься, но отвлёкся только относительно.

Вечер наступил не торопясь, мягко и красиво. Закат загорелся во все небеса, Господь нас порадовал куполом своих чертогов – один в один позолоченный купол Храма Вседержителя у нас в столице. Золотой цвет переходил в алый, алый – в пурпурный, а пурпурный – в густую синеву. В синеве показался белёсый месяц, но не такой, как у нас дома, а опрокинутый рожками вверх, хрупкая небесная лодочка. Стало свежо, и ветер доносил аромат подсохшей травы, земли, лошадей и медвяных здешних цветов.

Армия остановилась на ночлег в удобном месте; там из земли бил ключик и стекал в ложбинку вроде овражка. Выставили часовых, спутали лошадей, привязали волов. Я проследил, чтобы рыженькую почистили, напоили и пустили пастись. Волкодавы принялись готовить ужин – запахло кашей с мясом и печёными на костре оладьями. Пока ставили походный шатёр, я и бароны, которых я уже едва мог видеть без отвращения, поужинали жареными цыплятами, великолепным здешним белым хлебом, чуть подсохшим за день, но всё равно хорошим, фруктами и нашим вином из корабельных запасов. Бенедикт ужинал со мной; где носило Доминика – понятия не имею. Он, быть может, постился.

Баронов я в шатёр не позвал, отослал. Подумал, оставлять ли при своей особе Бенедикта, ещё подумал, но он сказал: «Я за вас, ваше прекрасное высочество, денно и нощно молюсь», и я почему-то тут же решил его тоже отослать. Вот не знаю почему. Велел ему устроиться где-нибудь поблизости, но не рядом, и приказал волкодаву из личной стражи найти мне Доминика.

Доминика долго разыскивали и, в конце концов, привели под конвоем; волкодав сказал, что идти он вовсе не рвался. В общем, не собирался хоть немного загладить все свои старые заскоки и выходки – но я, честно говоря, и не ждал особенно, что он раскается, а потому встретил его милостиво и сказал любезно:

— Будешь спать в моём шатре.

А Доминик усмехнулся хмуро и почти зло, дёрнул плечом и спросил: