Книга Корона, огонь и медные крылья, страница 135 – Максим Далин

Кто бы мог подумать, что мои бароны, которые казались такими отчаянными правильными парнями дома, на настоящей войне так опустятся! В действительности вовсе не друзья они мне – просто вассалы. И ничтожества к тому же.

У меня был обоз со всем необходимым, были всадники, которым всегда есть чем кормить лошадей, потому что кругом травы до обалдения, и были пешие бойцы. Мы везли, кроме прочего, пушки, ядра и порох. И Алекс с Юджином говорили, что никто не подкрадётся незамеченным в такой местности: мы любой отряд увидим за пять – пять с половиной тысяч шагов и устроим им хорошую встречу, если что.

Но пока никто не попадался. Кругом была трава, трава, трава: по колено, а местами по грудь в траве. Для телег не очень удобно, но всадники всё-таки её прибивали, и обоз катился, хоть и не быстро. Маки цвели вокруг, яркие-яркие. Было жарко, но не чрезмерно. А в небе парили распластанные птицы, что-то внизу высматривали. Я понимаю, что каких-нибудь зверушек вроде зайцев, но всё равно мне не нравилось, как они смотрят сверху.

Будто они – шпионы здешних ведьмаков.

На самом деле я просто не очень хорошо спал этой ночью. Сначала привязался дохлый Жерар, будь он неладен, потом сны снились… не то чтобы очень страшные, но нелепые и беспокойные. Птицы. Всё время эти птицы. А ещё идол с кошачьей головой, который сперва смеялся, как пьяная девка, а потом заплакал.

Утром, ещё в городишке, я спросил у Бенедикта, что бы это могло значить, но он, каналья в балахоне, похоже, тоже меня предал. Залепетал, что птицы – это, мол, символ любви Божьей ко мне, потому что вестники Господа часто оборачиваются птахами небесными, а идол плакал, потому что язычеству тут конец придёт. Но я чуял, что всё это не то, неправда, – какие, прах побери, вестники, если это явные стервятники? – поэтому отослал его в обоз, а позвать приказал брата как-его-там, строптивого гада из Иерарховой свиты.

Строптивый-то он строптивый, и гад ещё тот, но в своём деле шарит хорошо. Когда он уложил труп, я как-то перестал особенно раздражаться. Честно говоря, я бы даже оставил его при своей особе, на всякий случай, но гадёныш зыркнул и ушёл. А я тогда подумал, что надо будет с ним потом поговорить. Не родился ещё на свет монах, который не любит деньги и положение. Женщины им запрещены – так чем же ещё отрываться? Пожрать, ясен пень, выпить и кого-нибудь построить. И проповеди.

Так вот, я позвал монашка, и он пришёл. Я даже подумал, что не такая уж у него и отвратительная рожа, в сущности. Он же монах, в конце концов, а не придворный кавалер. Ну да, крыса библиотечная. Ну и Бог с ним, с лица не воду пить. Лишь бы приносил пользу.

Но он тут же выдал:

— Что надо, принц?

Вот ничего себе, а? Ни тебе «здрасьте», ни тебе «ваше высочество». До предела обнаглел. Я ему чуть не врезал перчаткой между глаз, еле сдержался.

— Не смей грубить, – говорю. – Ты со своим принцем разговариваешь.

— Да? – отвечает. С отвратительной миной, просто-таки издевательской. – Удивительно. А я думал – с грабителем и убийцей с большой дороги.

И всё. И мне сразу захотелось приказать его выдрать вожжами, до крови, чтобы взвыл и взмолился. Я бы, может быть, так и сделал, если бы не знал, что гадёныш мнит себя подвижником и что легче его убить, чем добиться толку.