Книга Два сплетенных венца, страница 171 – Рейчел Гиллиг

«Не в этот раз. Эту Карту я унаследовал».

Он возник прямо перед Хаутом и врезал кулаком в челюсть. Хаут с глухим стуком рухнул на землю и перекатился, уворачиваясь от сапога Рэйвина. Он был быстр: Черная Лошадь делала его движения столь стремительными, что они смазывались в воздухе.

Быстр, но предсказуем. Хаут взмахнул мечом, но прежде чем он нанес новый удар, Рэйвин сократил расстояние между ними, перехватил руку Хаута и выгнул ее назад. Хаут застонал и выронил меч.

Рэйвин приставил кинжал к шее кузена.

— Сегодня все закончится. Ты, я и Колода.

Холодные зеленые глаза стали еще холоднее.

— Или что? Дева исцелит любую рану, какую ты мне нанесешь. Я вонзил нож в сердце Айони Хоторн, наблюдал, как она истекает кровью, – и все же она выжила. Я спрятал свою Карту Девы глубоко в хранилище Стоуна, Рэйвин. Ты не сможешь меня убить.

Хаут подался вперед, вжимаясь шеей в кинжал Рэйвина, пока тот не рассек кожу. Из раны хлынула кровь, но Хаут и глазом не моргнул – он налетел на Рэйвина, словно конь на полном скаку.

Ноги Рэйвина заскользили назад по снегу, а Хаут молотил его по бокам, снова и снова, наделенный неутомимой силой Черной Лошади. Ребра Рэйвина принимали удары: гнулись и гнулись, пока наконец не треснули. Он застонал, схватил Хаута за горло и швырнул его в снег. Прижав кузена к земле, Рэйвин обрушил на него злобу, которую копил десять лет. Он копил ее в себе, молясь, что настанет день, когда он сможет выпустить ее на волю. Он наносил Хауту удар за ударом, расплачиваясь с ним своим кулаком. Один – за убийство короля. Два – за то, что он рассказал Орису Уиллоу о заражении Рэйвина в детстве. Три – за то, что сделал это вновь, когда заболел Эмори. Четыре – за род Роуэн и за чудовищное насилие, что творил Брут Роуэн. Десять – за Элма.

А за то, что Хаут сделал с Элспет, Рэйвин выхватил свой кинжал с рукоятью из слоновой кости и вогнал его в живот кузена.

Хаут закашлялся, на мгновение его лицо скривилось от боли. Он весь был в крови и слюне, но глаза оставались холодными.

— Ты пойдешь со мной в комнату, – прорычал Рэйвин. – Целым или по кускам.

— Сказал тот, кто неспособен владеть Косой. – Хаут плюнул ему в лицо. – Хочешь поставить меня на колени, Рэйвин? Заставь.

Сломанные, разбитые костяшки взорвались болью, когда Рэйвин сунул руки под дублет кузена, нащупал бархат и вытащил его наружу. Карты, украденные Хаутом из комнаты, рассыпались по снегу: Золотое Яйцо, Пророк, Белый Орел, Железные Врата, Колодец, Чаша. Рэйвин не удостоил их даже взглядом. Ему была интересна лишь Коса Хаута, и он сжал ее кроваво-красный бархат в своих пальцах.

«Но Карты Провидения вечны, – сказал он когда-то Владычице Леса. – Их магия не угасает. Они не подвержены времени, и их невозможно уничтожить. Так говорил Король-пастух». А она отвечала: «И он, как и ты, без сомнения, лжец».

— Может, я и не способен владеть Косой, – сказал Рэйвин. – Но я могу ее уничтожить.

Он глубоко вдохнул, сжал зубы и разорвал неодолимую красную Карту пополам.

Рот Хаута распахнулся, когда перед ним закружились два красных обрывка: Коса упала в снег, обернувшись обычными бархатом и бумагой. А на лице Рэйвина расцвела улыбка. Он рассмеялся, чувствуя, как по венам разливается торжество.

Боль вонзилась ему прямо в бок.