Книга Теплица для попаданки. Ягодка для барина. Часть 2, страница 34 – Вивьен Ламур

— Понятно, — кивнула Глафира. — Мы – чистота и ровность. А железо свое доделает.

— Именно так.

К концу второго часа они уже могли на глаз определять уровень заливки, а спорили только о том, сколько сахару класть: горсть с верхом или без верха.

— С верхом, — решила я. — Сладкое любят все.

Глава 16. Новый союзник

Несколькими днями позже, когда бабы уже бланшировали горох без моей подсказки и ровно укладывали его в банки, я наконец смогла отлучиться на сушильню.

Белая труба виднелась из окна, и я любила этот вид: дымок, крыша, кругом поля. Сушильня работала с осени, теперь запасы сухофруктов лежали в ящиках. Яблоки, груши, морковь, свекла. Все свое, выращенное в Каменевке.

Две бабы, Настасья и Домна, перебирали сушеные яблоки, откладывали подгоревшие.

— Много брака? — спросила я, заходя.

— Да немного, — Настасья протянула горсть. — Вот эти темноваты, но есть можно. А эти пересушены, в труху.

Я взяла горсть хороших яблок, покрутила в руке. Раньше сухофрукты делали только для себя, для деревенских. Лишнее раздавали соседям или меняли на базаре мешками: дешево, без всякой упаковки. Кто ж знал, что подойдет время, когда и это станет товаром?

— Раньше мы так, для себя, — сказала я вслух. — А теперь будем фасовать. По фунту, в крафт-бумагу. Этикетку сделаем с клеймом, как на заводских банках. «Продукция Каменевского кооператива». Город такое возьмет, и не за бесценок, а за настоящие деньги.

Домна удивилась:

— А кто ж покупать-то будет?

— Петербург, Москва, — ответила я. — С первыми заказами свои помогут. А когда война начнется и без связей разберут. Сухой паек для армии, сами понимаете.

— Вот оно как, — Настасья перекрестилась. — Страшно, Лизавета Семеновна.

— Страшно, — согласилась я. — Но мы не пропадем. Значит, ваше дело – перебрать и упаковать. Чисто, аккуратно, чтобы совестно не было. Все ли понятно?

— Понятно, — кивнули обе.

Я оставила их разбираться дальше и пошла к дому.

На крыльце я остановилась и замерла.

Почудилось? Нет.

Скрип полозьев, хриплый окрик возницы. Сани вынырнули из-за поворота. Сердце ухнуло: Коля!

Я сбежала по ступеням. Шаль, накинутая на голову, сорвалась с плеч и упала на снег, но мне было не до нее. Я бежала, не чуя ног.

Коля выпрыгнул еще до того, как лошади остановились, и бегом кинулся ко мне. Подхватил, прижал к груди так, что дышать стало трудно.

— Вернулся, — прошептала я в его губы.

— Вернулся, — повторил он хрипло, целуя меня в губы, в щеку, в висок. — Соскучился. Как ты тут?

— Ждала, — ответила я, не отпуская. — Все готово.

Из саней вылез Илья. Я отстранилась, посмотрела на него и не узнала. Парень вытянулся, плечи расправил, в глазах – спокойная уверенность. За эти месяцы в Риге он не просто выучился: повзрослел, возмужал. Даже голос стал глубже.

— Лизавета Семеновна, — он улыбнулся, снял шапку. — Я вернулся.

— Вижу, — я улыбнулась в ответ. — Совсем другим. Ну, рассказывай.

— Все расскажу, — он кивнул, пряча усмешку. — Но сперва – в дом. Замерз, как собака.

В доме отогрелись, поели, и только вечером, когда Илья ушел к себе, Коля разложил на столе бумаги: счета, накладные, чертежи.

— Вот, — он подвинул ко мне лист. — Договор с рижской фабрикой. Два автоклава, закаточная линия, бланширователи. Все новое, немецкое.