Книга Старуха, страница 191 – Анна и Валентина Верещагины

Он послушно кивнул, но взгляд задержался на пустом месте позади меня.

Наконец мы дошли до моей галереи. Маркус остался в приёмной, я же с оставшейся служанкой прошла в мои личные комнаты. Здесь уже ждала другая девушка — та, что убежала готовить ванну.

Воздух пах теплом и лавандой.

— Ваше величество, как прошёл бал? — робко спросила одна из служанок, помогая мне снять тяжёлое верхнее платье.

— Утомительно, — честно призналась я, опускаясь в глубокое кресло у камина. — Но были и забавные моменты. Представляете, один граф пытался показать новый танец, но наступил на шлейф собственной жене. Они чуть не рухнули на пол.

Девушки тихо посмеивались, освобождая мои волосы от шпилек и тяжёлой диадемы. Я продолжала делиться другими незначительными подробностями — о слишком ярком макияже одной дамы, о заикающемся дебютанте, который перепутал все приветствия. Это была простая, почти домашняя болтовня, и она помогала отогнать непонятную тревогу, засевшую где-то на задворках сознания.

В этот момент, словно назло, раздался шум.

Не скрип половицы и не шорох за дверью. Глухой, тяжёлый удар — словно уронили что-то массивное, а следом — скрежет по каменному полу где-то за пределами моих покоев, но ещё в пределах галереи или приёмной.

Мы все замерли. Три пары глаз встретились в тишине, которая внезапно стала звенящей.

— Наверное, слуги… — неуверенно начала одна из девушек.

— Это не слуги... Слуги так не шумят.

Новый шум — уже не одиночный. Хаотичный. Глухие шаги, приглушённый возглас, ещё один удар о стену, который мы все прочувствовали в резонансе воздуха.

— Это не похоже на обычную суету, — тихо сказала я, чувствуя, как по спине ползёт холод.

Колючая волна страха прокатилась по телу. Я инстинктивно обхватила живот руками — внутри всё сжалось, будто ребёнок тоже почувствовал опасность.

— Тревога! — заорала бабка, и голос её вытеснил все остальные мысли. — Баррикаду, быстро! Это не случайность, мать твою!

Её паника была заразной, но команды — чёткими, как у старого сержанта.

— Стол! — приказала я, стараясь говорить как можно спокойнее. — К двери! Создайте преграду у входа в гостиную. Живо!

Девушки с выражением ужаса в глазах, но подчиняясь инстинктам, ринулись к огромному письменному столу, стоящему у стены. Втроем мы с трудом, но сдвинули его, приставив вплотную к двери, создавая шаткий, но внушительный заслон. Затем, уже без меня, служанки кое-как придвинули диван — из-за ковра вышло не так ловко, как хотелось бы, но он стал дополнительной преградой.

— Ищите, чем отбиваться, если полезут!— командовала Петровна и я передала её приказ вслух: — Хватайте всё тяжёлое, что найдёте.

Одна из служанок, самая сообразительная, быстро схватила медный подсвечник. Другая — чугунную кочергу от камина. Сама же вцепилась в спинку кресла, чувствуя, как дрожат руки, но разум работал с пугающей ясностью.

Я волновалась. Безумно волновалась… но не столько за себя. Страх за ребёнка оказался острее, чище, животнее. Он затмевал всё, даже инстинкт самосохранения.

— Правильно. Так и должно быть. Ты — мать. А мать за своё дитя глотки рвать будет.

Мы стояли за импровизированной баррикадой, вслушиваясь в настороженную тишину за дверью. Шум прекратился, но это затишье оказалось страшнее любого грома. Оно было полно ожидания и одного-единственного вопроса, который бился в висках: