Книга Старуха, страница 158 – Анна и Валентина Верещагины

Сара Годвин

— Встань прямо и не опускай глаза.

Голос Эмбер Таро был ровным, как лезвие гильотины. Я выпрямила спину, хотя каждое движение отзывалось тупой болью в мышцах. Каменный пол допросной и жёсткая табуретка, на которой я провела не знаю сколько часов — дней? — оставили свои следы. Но сейчас — это были её глаза, холодные и оценивающие, скользящие по моему лицу, моим рукам.

Я знала, как выгляжу. Исхудавшая. Бледная. И эти тёмные, отчётливые синяки на запястьях — не от чьих-то рук, а от верёвок, которыми меня привязывали к стулу на время «бесед» со специалистами по допросам. Я обтянула рукава пониже.

— Я готова приступить к обязанностям немедленно, — выпалила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я отдохнула!

Это была наглая ложь, и мы обе это знали, но Эмбер лишь чуть сузила глаза. Она не ждала правды. Она ждала покорности.

— Твоё самочувствие — последнее, что меня волнует. Меня волнует безопасность её величества. К которой ты теперь, после всего, имеешь сомнительное отношение.

Я проглотила ком в горле и кивнула.

Спорить было смерти подобно. Рядом, чуть поодаль, стояла Мария. Она тоже похудела. Сильно. Но если на мне уход веса выглядел болезненным, то ей он шёл. Щёки впали, скулы проступили, фигура обрела почти что графическую чёткость. Только лицо… лицо стало другим. Твёрдым. Колючим. Она будто стала старше. Её взгляд теперь буравил меня с нескрываемой, едкой неприязнью. Это было ожидаемо после всего, что между нами произошло накануне отравления.

Я отвела глаза, сделав вид, что разглядываю узор на ковре.

"Она влюблена в него", — пронеслось у меня в голове с кристальной ясностью.

В капитана. А он… Он весь изведён, весь в мыслях о другой. О той, кому мы обе служим, но Мария этого пока не видит. Но чует и злится. А я… Я оказалась той, что встала на ее пути случайно. Я являюсь той, что слишком быстро обо всем догадалась, но я не посмею вмешиваться. Не посмею, но если вдруг придется, я готова стать и той, кто защитит чужую тайну. Я смогу выдержать ненависть Марии во благо Розалинды, что так добра ко мне.

Наверное, это и называется верностью? Забавно...

— …и ни в коем случае не принимать пищу или питьё для её величества, не проверив лично у повара или у меня, — продолжала между тем свой инструктаж Эмбер. — Любое отклонение от распорядка — немедленно доложить. Твоё прежнее легкомыслие, Сара, кончилось. Один промах — и ты вернёшься туда, откуда только что вышла. Понятно?

— Понятно, — прошептала я, а в голове снова, против воли, поплыли картины той самой «допросной».

Не тёмный подвал, нет. Чистая, почти пустая комната с одним столом и двумя стульями.

И он...

Капитан Эрик Кальвини.

Он не кричал. Не угрожал. Он просто сидел напротив с измождённым взглядом, затканным тенью, и такими же тёмными впадинами. Он задавал вопросы. Чёткие, методичные.

"Кто принёс суп?"

"Видела ли ты, как его готовят?"

"Кто ещё подходил к столу до того, как села императрица?"

"Замечала ли ты странности в поведении новых служанок?"

Я отвечала, устало, монотонно, снова и снова перебирая в памяти каждый миг того рокового дня. А потом, в паузе, он вдруг спросил, глядя не на мои губы, произносящие слова, а куда-то в пространство за моим плечом:

— Почему ты тогда спросила: «Как вы?»