Книга Скитальцы, страница 89 – Марина и Сергей Дяченко

Он сел рядом со мной. Помолчал. Сказал, раздумывая:

— Вероятно, они чувствуют ее приближение. Они тревожатся, они шевелятся и наглеют. Они лезут из своих щелей… Или нет? – Он вопросительно на меня посмотрел.

Я сказал как мог убедительно:

— Хозяин. Я плохая приманка. На меня клюет не то, что надо. Только всякая дрянь. Пожалуйста, снимите меня с крючка. Я больше не могу.

Он вздохнул и вдруг положил мне руку на плечо. Я замер – это было второй раз в жизни.

— Дамир, – сказал он, – неужели ты думаешь, что я могу тебя отдать?

Я всхлипнул и ткнулся в его руку.

— Успокойся, – бормотал Ларт в темноту, – считай, что я снимаю тебя с крючка.

Лето кончилось. Ночевать под открытым небом было уже неуютно, зато дни стояли ровные, теплые, как нельзя более подходящие для Праздника сбора урожая.

Села, хутора и местечки праздновали, праздновали самозабвенно. Урожай выдался небывалый, рекой лилось молодое вино за накрытыми вдоль улиц столами, повсеместно устраивались сложные, красочные обряды, призванные отблагодарить землю за благополучное разрешение от бремени. Хорошей приметой считалось, если в этих обрядах примет участие посторонний человек, странник. Руал благоденствовал – хозяева щедро благодарили его за ту особую значительность, с которой он произносил предписанные обычаем слова.

Кружили хороводы на площадях, кто-то карабкался на гладкий столб за сахарной подковой, кто-то под хохот толпы гарцевал верхом на дородной свинье; кто-то, обряженный пшеничным снопом, бродил с величальной песней от двора ко двору и получал за каждое доброе пожелание по стаканчику, пока не падал где-нибудь под забором на радость курам, которые тут же окружали его кольцом, выклевывая из колосьев зерно. Дети тонко и трогательно пели хором, молодежь краснела и перемигивалась – на подходе было время свадеб.

Руал шел от поселка к поселку, и везде его приветливо встречали столы вдоль улиц, сытный дымок от коптилен, музыканты-умельцы со своими звенящими гребешками, дудочками и бубнами, румяные лоснящиеся лица, похожие на спелые плоды, и плоды, похожие на довольные лоснящиеся лица. И там и тут Руала звали остаться – но он вежливо отказывался и шел дальше.

Потом и время свадеб подоспело – тут уж Ильмарранен повидал всякое. Плакали невесты, выдаваемые замуж против их желания, грозно диктовали свою волю властные отцы, рядом ворковали парочки, которым посчастливилось-таки соединиться по любви. И снова – рекой молодое вино, делавшее слезы отчаяния неотличимыми от слез глубокого счастья.

Отыграли свадьбы, убрали столы с улиц, все позже вставало солнце, все холоднее становились ночи. Руал неделю работал подмастерьем кожевенника и заслужил старые, но еще крепкие сапоги вместо развалившихся башмаков. Следующей большой радостью стала плотная пастушеская куртка, купленная по случаю за несколько грошей. Зима не страшила совсем – он был силен, уверен в себе и вполне доволен жизнью.

Он принял-таки ее, эту жизнь, – принял целиком, вместе с бесконечной дорогой и ноющими ногами, вместе с тяжелой работой, за которую всегда полагался ломоть хлеба, вместе с ветром, пробиравшимся под куртку, и курткой, защищавшей от этого ветра. Та горечь утраты, что отравляла воспоминаниями и застилала солнце, та изводящая боль, толкнувшая его когда-то в петлю, та зияющая пустота в душе, которая, казалось, никогда не заполнится, – покидали его. Покидали по капле, покидали не сразу, но покидали безвозвратно. Он ни от кого не бежал и никуда не стремился – просто шел, насвистывал и поглядывал в небо.