Книга Скитальцы, страница 381 – Марина и Сергей Дяченко

Парочка студентов повадилась ходить на наши представления. Оба делали Гезине подношения в виде леденцов на палочке, серебряных монеток и все тех же желтых цветочков из палисадника. Я их заботила мало – в костюме старухи из «Трира-простака» никого особенно не соблазнишь.

Первый из парочки был крепкий крестьянский парень, сбежавший, по-видимому, со своего хутора навстречу превратностям городской жизни и случайно угодивший в объятия профессоров. Второй казался сыном булочника – круглый, бело-розовый, как пряник, усыпанный к тому же веснушками, будто изюмом. Имея представление о вкусах Гезины, я предсказывала победу первому и сокрушительное поражение второму.

Так оно и случилось. В один из дивных весенних дней Гезина и крепыш отправились гулять за город, а веснушчатый парнишка остался один переживать свое горе.

И тогда я решила скрасить ему его одиночество.

Он был ужасно рад. Он улыбался и краснел, предлагая мне руку; он тут же чистосердечно позабыл Гезину, и, честно говоря, ему было все равно – та актриса или эта. Цвет волос не имеет значения – лишь бы гулять под ручку, горделиво поглядывать на прохожих и потом хвастать перед друзьями: видали, мол, этих комедианток!

Звали его Якон, отец его оказался не булочником, как я сперва подумала, – нет! Отец его был лекарем, имел практику здесь, в городе, и воспитывал сына в строгости. Бедняга жестоко страдал – дома его до сих пор пороли, в университете насмехались, женщины брезговали, и потому приходилось ежечасно утверждать себя.

Как я поняла, частью этого самоутверждения была и дружба с самым сильным студентом университета (уж не знаю, чем лекарский сын подкупал этого бесхитростного бычка), и погоня за благосклонностью комедианток. Теперь бедняга не верил своей удаче – я шлепнулась ему прямо в руки, как перезрелый плод, и единственным препятствием к нашему сближению оказалась моя блажь, естественный для актрисы каприз: я хотела увидеть университет изнутри. Если не весь, то уж библиотеку – обязательно.

Якон устал объяснять мне, что это не принято, что посторонних в университете не жалуют, – я стояла на своем. Трудно? Что ж. Легкие дела я могу свершать и без помощи влюбленных студентов.

Наконец Якон сдался. Не отступать же ему от чудом обретенного счастья, не идти же, в самом деле, на попятный! Мне была назначена встреча; темным вечером, когда лишь самые прилежные студенты сидят при свечах за книгой, а легкомысленные их товарищи бедокурят в городских тавернах, когда в огромном учебном здании пусто и сумрачно, когда вокруг бродит один только сторож, а в библиотеке шастает лишь кот-мышелов, – в эту самую пору трепещущий и потеющий Якон провел меня мимо железной змеи и деревянной обезьяны, охраняющих вход.

Шумно дыша, он шлепал впереди; прыгающий огонек свечи выхватывал из темноты коридоры с нишами, приземистые колонны, чьи-то лица на каменных барельефах. Пахло пылью; я задрожала. Запах напомнил мне полуразрушенный дом моей бабки, дом, где я росла.

Якон обернулся:

— Вот… Здесь… Только пять минут, ясно? Посмотри – и пойдем…

Он тоже трясся – от страха и, может быть, от предвкушения. Думал, бедняга, что, насытив свое любопытство, я вслед за тем ублажу и его, мальчишки, похоть.

Огромная дверь медленно отворилась. В темноте виднелись три высоких окна – за ними ночь была чуть пожиже, в одном висела даже мелкая звездочка. Якон сопел у меня над ухом.