Книга Скитальцы, страница 379 – Марина и Сергей Дяченко

Молодой посланец нетерпеливо переступил с ноги на ногу, звякнув шпорой. Эгерт поднял глаза – юноша смотрел в меру почтительно, в меру выжидающе, в меру укоризненно.

— Передайте капитану Ясту, – Эгерт вздохнул, подбирая слова, – передайте капитану, что я прибуду сразу же… как только мои важные дела позволят мне сделать это. Пусть капитан действует на свой страх и риск – я верю в его полководческий талант. – Солль снова вздохнул, сдерживая невольный зевок.

Потрясенный посланец глядел на него во все глаза.

* * *

Когда-то в детстве он тяжело переболел. Ему тогда было лет семь, и он на всю жизнь запомнил состояние полубреда, когда ему казалось, что под головой у него не подушка, а мешок с раскаленными камнями.

Потом наступало облегчение – и в мокрой от пота темноте ему мерещились далекие замки среди моря, звезды на мачтах кораблей, многорукие рыбы и птицы с глазами, как угли…

Это путешествие напоминало Луару тот давний бред. И еще почему-то представлялось красное яблоко, упавшее в реку и медленно плывущее по течению – полупритопленное, яркое, с дерзким хвостиком над поверхностью воды. Временами Луару казалось, что его дорога – та самая медленная прозрачная река и она несет его, как яблоко.

Он не сопротивлялся течению. Поначалу путешествие с закрытыми глазами оказалось даже приятным – он ни о чем не думал и лениво смотрел, как обнажаются под солнцем заснеженные поля, как ползут по ним тени облаков, как суетятся в проталинах отощавшие птицы. На душе у него было спокойно и пусто – теперь он ничего не решал и ничего не хотел. Судьба была предопределена – давно и окончательно, но вот неведомо кем; Луар установил для себя, что когда-нибудь потом он спросит и об этом. Не сейчас. Сейчас он лишен своей воли – и его зависимость столь глубока, что где-то смыкается с абсолютной свободой.

Но дни шли за днями – и с каждой новой ночевкой, с каждым новым перекрестком его спокойствие таяло.

Наверное, цель была все ближе – но только с каждым часом в Луаровой душе усиливался неведомый зуд. Это было похоже одновременно на голод и на жажду, он чувствовал себя ребенком, которому показали игрушку – а потом спрятали, и надо падать на землю, биться в истерике, требовать, требовать…

Он погонял и погонял коня; жеребец хрипел, покрываясь мылом, но Луару все равно казалось, что он едет недостаточно быстро.

Однажды, ночуя на сеновале в чьем-то дворе, он ощутил под пальцами грани золотой пластинки. Будто глоток воды посреди бескрайних раскаленных песков. Цепочка холодит шею – наконец-то!

Он открыл глаза. Ладони помнили тяжесть медальона – но ладони были пусты. Тогда его скрутил спазм.

Он катался по сену. Он вопил что-то неразборчивое, сбежались люди со светильниками, сквозь шум в ушах он слышал сбивчивое: падучая… падучая… кончается… И он действительно бился с пеной у рта – ему казалось, что он пустой мешок, в сердцевине которого застряло шило. Ему хотелось вывернуться наизнанку.

Под утро он очнулся – но спокойствие ушло окончательно, сменившись исступленной жаждой медальона.

Он видел его в очертаниях облаков. Золото мерещилось на дне ручья, всякий встречный человек казался узурпатором, незаконным обладателем святыни. Высматривая золотую цепочку, Луар повадился, встретив кого-нибудь, первым делом разглядывать его шею. Люди шарахались, бормоча заклятия-обереги, – не иначе кровопийца, высматривает место, куда воткнуть клыки…