Книга Скитальцы, страница 301 – Марина и Сергей Дяченко

То были клещи с длинными ручками.

Миновало десять минут, потом еще десять; зрители наконец возбужденно заозирались, и Солль увидел шествовавшего к возвышению судью. Его сопровождал человек в капюшоне – Эгерт знал, кто это. С трудом поднимая ноги, судья взобрался по обшитым бархатом ступеням и тяжело опустился в кресло; Фагирра стал рядом, не поднимая капюшона, и Эгерт почувствовал на себе его внимательный взгляд. Судья прошелестел что-то сорванным голосом – канцелярист подхватил его слова, подобно звонкому эху:

— Введите обвиняемую!

Эгерт втянул голову в плечи, не отрывая глаз от серых разводов на каменном полу. Зал приглушенно зашумел, звякнуло железо – и тогда к Соллю вернулась его способность чувствовать чужое страдание.

Не поднимая головы, он кожей ощутил, как вошла Тория – сплошной комок боли и отчаяния, стянутый упрямой волей; он почувствовал, как первым же взглядом, жадным, полным надежды, она ищет в зале его, Эгерта, и как этот взгляд теплеет, остановившись на нем. Он понял, что она уже все знает, знает об уготованной Эгерту роли – и все равно радуется самой возможности его видеть, и все равно надеется, искренне, как ребенок, надеется на самого дорогого ей человека…

Тогда он поднял голову.

Дни допросов не прошли для нее даром. Встретившись с Эгертом глазами, она попыталась улыбнуться – чуть виновато, потому что искусанные губы не желали слушаться. Черные волосы были убраны с необычайной аккуратностью, глаже, чем всегда; воспаленные глаза оставались сухими. Стражник усадил Торию на скамью подсудимых – она гадливо отстранилась от прикосновения его рук и снова глянула на Эгерта. Тот попытался ответить подобием улыбки, не выдержал, отвел глаза – и встретился взглядом с Фагиррой.

Палач на своем табурете шумно вздохнул, и вздох его пронесся по всему залу, потому что как раз в этот момент установилась мертвая тишина – обвинитель поднялся на помост и резким движением отбросил капюшон.

Эгерт почувствовал ужас Тории – она даже отшатнулась, когда Фагирра глянул на нее. При мысли, что этот человек собственноручно пытал ее, у Солля свело челюсти от желания убить, но пришедший на смену страх вернул все на свои места.

Фагирра начал обвинительную речь, и с первых же слов Эгерт понял, что дело безнадежно, что Тория обречена и пощады не будет.

Фагирра говорил ровно и просто, люди слушали его затаив дыхание, и только в задних рядах не умолкал шепот – слова обвинителя по цепочке передавались на площадь. Из речи его, взвешенной и выверенной, как произведение ювелира, неоспоримо следовало, что декан давно уже собирался отравить город и что дочь, конечно же, помогала ему; Фагирра упоминал такие детали и приводил такие доказательства, что у Солля заныло сердце: или в университете долгое время работал шпион ордена Лаш, или Тория под пытками рассказала о самых личных, самых потаенных деталях из жизни отца. Толпа исполнялась негодованием – Эгерт чувствовал, как праведный гнев проникал по цепочке за стены суда, как человеческое море на площади наливалось глухим озлоблением и жаждой расплаты.

Тория слушала, внутренне сжавшись, – Эгерт чувствовал, как она пытается собрать воедино разбегавшиеся мысли, как вздрагивала от обвинений, как от ударов. Надежда ее, вспыхнувшая было при виде Солля, теперь гасла понемногу, как дотлевавший уголек.