Книга Скитальцы, страница 268 – Марина и Сергей Дяченко

Испуганные люди между тем все шли и шли – Эгерт ничуть не удивился, увидев однажды утром на ступенях между змеей и обезьяной усталого старика с очень прямой спиной и шпорами на сапогах. Приветственно кивнув, он собирался пройти мимо – но старик как-то вымученно улыбнулся и шагнул ему навстречу.

Эгерт узнал отца лишь через несколько секунд. Солль-старший стал удивительно похож на портрет, висевший у него в каварренском кабинете, – там изображен был Эгертов дед в преклонных уже годах, седой, вислоусый, с изрезанным морщинами лицом; вспомнив о портрете, Эгерт узнал отца – и поразился обрушившейся на него старости.

Молча, под глухое позвякивание шпор, отец и сын добрались до маленькой гостиницы, где остановился Солль-старший; старик долго стучал огнивом, прежде чем зажег свечи в канделябре. Слуга принес вино и бокалы; сидя в скрипучем кресле, Эгерт с болью в душе смотрел, как отец собирался с мыслями – и не мог собраться, хотел начать разговор – и не находил слов. Эгерт с удовольствием помог бы ему – но собственный его язык тоже был беспомощен и нем.

— Я… денег привез, – сказал наконец Солль-старший.

— Спасибо, – пробормотал Эгерт и облек наконец в слова всю дорогу мучивший его вопрос: – Мама… как?

Отец оглаживал вытертую бархатную скатерть на круглом гостиничном столике.

— Она… болеет. Сильно, – он поднял на сына измученные, слезящиеся глаза. – Эгерт… здесь… уже, говорят, кончаются времена. Времена кончаются, да… Пес с ним, с полком, пес с ним, с мундиром… какой полк, если… Эгерт. Сын мой… У моего отца было пять сыновей… У нас ты один был, один и остался… Мне уже трудно… в седле… На крыльцо подняться – и то трудно… За что ты так с нами? Ни внуков…

Чувствуя, как высыхает гортань, Солль пробормотал в темный угол:

— Я… знаю.

Старик шумно вздохнул. Покусал губу вместе с усами:

— Эгерт… Мать просила. Простилось тебе… все. Мать просила… Поедем домой. Пес с ним, со всем… Поедем в Каваррен. Я и лошадь тебе привел… Кобыла – чудо, – взгляд отца несколько оживился, – вороная, злюка… Дочь нашего Тика… Ты любил Тика, помнишь?

Эгерт бездумно водил пальцами над огоньком свечи.

— Сын… Поедем сегодня. Лошади резвые… Я, конечно, устаю, не то что прежде… но тут уж постарался бы. И были бы дома через недельку… Да, Эгерт?

— Я не могу, – Солль проклял все на свете, прежде чем сумел произнести эти слова. – Не могу я… Как же я вернусь… таким? – рука его коснулась шрама.

— Ты думаешь, – тяжело выдохнул отец, – ты думаешь… матери не все равно… какой ты?..

…Ему казалось, что не повстречай он сейчас Торию – и что-то сломается, не выдержит, порвется внутри. К счастью, она встретилась ему прямо на ступеньках – уж не его ли ждала?

— Эгерт?

Он рассказал ей, как тряслись руки его отца, когда, прощаясь, Эгерт прятал глаза и бормотал уверения в скором своем приезде.

Хлюпала под ногами жидкая грязь. Город притих, будто вымер; не разбирая дороги, они брели улицами и переулками, и Эгерт говорил без умолку.

Мать совсем плоха, мать ждет его; но как же можно вернуться, неся заклятие? Как можно приползти к отчему порогу, имея в душе ту трусливую тварь, которая в любую минуту готова сравнять его с распоследним подлецом? Он же дал клятву себе, он дал клятву Тории… Может быть, он не прав? Может быть, ради спокойствия матери следует хлебнуть нового позора, вернуться побежденным, трусом? Принести к ее ногам тень, отяготить новым горем?