Книга Скитальцы, страница 155 – Марина и Сергей Дяченко

Он лежал на боку, и перед глазами у него оказались копыта его же лошади; факел выпал из рук и шипел рядом в луже. Откуда-то издалека слышались удивленные вопросы; в мгновение ока Солль осознал случившееся и счел за благо притвориться, что потерял сознание.

Что может заставить лейтенанта гуардов, особенно если это Эгерт Солль, свалиться с лошади, идущей шагом, на глазах у четверых подчиненных? Только смерть, подумал лежащий Эгерт, и ему захотелось умереть.

— …Солль! Эй, помоги, Лаган, он как мертвый, вот это да…

Он почувствовал, как чьи-то руки берут его за плечи и поворачивают лицом вверх, и не стал подавать признаков жизни.

— Флягу! Бонифор, флягу, быстро!

На лицо ему пролилась небольшая речка. Выждав еще немного, он застонал и открыл глаза.

В свете факелов над ним склонились Карвер, Лаган, Оль и Бонифор; лица у всех были удивленные, а у юных гуардов еще и испуганные.

— Живой, – заметил Оль с облегчением.

— Что ему сделается, – флегматично отозвался Лаган. – Солль, ты пьяный, что ли?

— Когда отправлялись, был трезвый, – резонно возразил Карвер. – Разве что на ходу успел…

— На воинском посту? – беззлобно поинтересовался Лаган.

— Да от него не пахнет! – возмутился Бонифор.

Эгерту очень неудобно было лежать вот так, навзничь, и служить объектом всеобщего интереса – к тому же камни мостовой, будто дождавшись своего часа, впивались в спину. Повозившись, он поднялся на локти – в тот же момент сразу несколько рук помогли ему встать.

— Что с тобой? – прямо спросил наконец Карвер.

Эгерт сам не знал, что с ним, но давать гуардам подробный отчет не входило в его планы.

— Не помню, – соврал он, стараясь, чтобы голос его звучал как можно более хрипло. – Помню, ехали… Потом темно, темно – и на земле лежу…

Гуарды переглянулись.

— Плохо дело, – сказал Лаган. – Ты к врачу когда-нибудь обращался?

Эгерт не ответил. С трудом, превозмогая дрожь, он снова взобрался на лошадь; ночной обход продолжился – но до самого утра Эгерт ловил на себе вопросительные взгляды товарищей, будто ожидавших, что он свалится снова.

Через несколько дней полк выехал на маневры.

Проводы были обставлены со всевозможной пышностью; как полагается, маневрам предшествовал парад. Чуть не все население Каваррена собралось на набережной, причем главы уважаемых семейств явились с миниатюрными флагами династий, и флагштоками им служили обнаженные шпаги, вскинутые, как палочка капельмейстера. Бургомистр облачился в мантию, расшитую геральдическими зверями; мальчики, записанные в полк, но не достигшие еще возраста мужчин, построены были в колонну и несколько раз промаршировали взад-вперед; во главе колонны шагал пятнадцатилетний юноша, а замыкал ее трехлетний малыш в мундирчике и с деревянным кинжалом у пояса. Разница в длине шага будущих гуардов то и дело сказывалась, малыш совсем запыхался и несколько раз шлепнулся, путаясь в перевязи, – но не заплакал, памятуя, видимо, какой чести удостоен.

Потом пред очи собравшихся явились наконец виновники торжества – возглавляемые капитаном гуарды торжественно проехали по улице, и под каждым была лоснящаяся холеная лошадь, и в правой руке каждый держал приветственно вскинутую шпагу. Смелые девушки из толпы выскакивали к самым лошадиным мордам, набрасывая гуардам на клинки цветные кольца, украшенные фиалками; каждое такое кольцо означало нежные дружеские чувства. Больше всех колец досталось капитану – по званию – да еще Соллю, который, впрочем, в то утро был бледен и не совсем здоров. Над головами толпы кружились, падая, цветы и подброшенные шляпы; гуардов провожали будто на войну, хоть каждый знал, что через три дня полк, целый и невредимый, потихоньку вернется в город.