Книга Скитальцы, страница 154 – Марина и Сергей Дяченко

Патруль был необходимой частью ночной жизни Каваррена – любой лавочник заявлял не без гордости, что спит спокойно, когда слышит под окнами перестук копыт и голоса караульных. До настоящего дела доходило редко – то ли в Каваррене было недостаточно ночных разбойников, то ли разбойничали они по-тихому, то ли попросту опасались – господа гуарды шутить не любят…

Получив, как обычно, напутствие от капитана, господа гуарды выехали – Эгерт с Карвером впереди, за ними Лаган и юные Оль с Бонифором. Покружив по улочкам вокруг ратуши, двинулись к городским воротам; одно за другим гасли окна, отовсюду слышались скрежет задвигаемых засовов и лязг захлопывавшихся ставен. Трактир у ворот не спал; кавалькада повертелась перед широкой дубовой дверью, раздумывая, не зайти ли на минутку проведать хозяйку, повелевавшую славными Итой и Фетой. В конце концов долг взял верх над соблазном, и патруль уже собирался продолжать свой путь, когда из дверей трактира, пошатываясь, выбрался пьяный.

В темноте да во хмелю гуляка не имел ни рода, ни звания – не разобрать даже, аристократ ли, простолюдин… Весело гикнув, Карвер направил на него лошадь; разогнавшись чуть не во весь опор, поднял скакуна на дыбы перед самым лицом обомлевшего пьяницы, не задев беднягу, но обдав его горячим конским дыханием и перепугав при этом до полусмерти. Гуарды засмеялись; издав странный, сдавленный звук, пьяница сел на мостовую, а Карвер, довольный, вернулся в ряды товарищей, все поглядывая на Солля – когда-то именно Эгерт выучил приятеля этой шутке.

Двинулись дальше; город лежал во тьме, и только факелы в руках патрульных да редкие звезды в просветах среди туч кое-как освещали черные фасады спящих домов. Ехали молча; под копытами лошадей звякала мостовая, и Эгерт, которому неприятно было глядеть на пляску теней вдоль улицы, взялся смотреть вниз, на истертые камни.

Проплывавшая внизу мостовая вдруг показалась ему рекой во время ледохода – булыжники беспорядочно толпились, перли друг на друга, вздымая острые края, будто ожидая жертвы. Похолодев, Эгерт понял вдруг то, чего не осознавал раньше; он понял это и сам поразился своей былой слепоте. Камни мостовой были враждебны, смертельно опасны, и человек, упавший на них с высоты, хотя бы и со спины лошади, был почти обречен.

Кавалькада двигалась дальше, и вместе со всеми цокал копытами Эгертов жеребец – но всадник его уже не видел ничего вокруг. Сжимая мокрыми ладонями уздечку, Эгерт Солль, прирожденный наездник, умирал от боязни упасть.

В ушах его многократно повторялся сочный хруст сломанной шеи; камни мостовой сладострастно выпирали, будто предчувствуя момент, когда голова храброго лейтенанта треснет, подобно спелому арбузу, на их полированных боках. Пот градом катился по Эгертовой спине, хотя ночь была свежей, даже прохладной. За два квартала он успел тысячу раз умереть, и наконец конь его тоже почуял неладное, будто смятение всадника передалось и ему.

Кавалькада как раз поворачивала; обеспокоенный жеребец дернулся – и этого неожиданного движения хватило прославленному наезднику Соллю, чтобы свалиться.

Эгерт сам не понял, как это произошло; он давно забыл, как падают с лошади, потому что последний раз это случилось с ним, когда он был десятилетним мальчиком. Он ощутил только мгновенный ужас, перед глазами его мелькнуло черное небо с редкими звездами, а потом последовал болезненный, но, к удивлению Солля, несмертельный удар.