Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 8 – Ольга ХЕ

Но силуэт не лгал. Тело не лгало. И страх — древний, первобытный, записанный в крови — не лгал тоже.

Кёхана просыпалась к празднику так, как просыпается женщина, знающая, что на неё смотрят: медленно, нарочито, с выверенной грацией каждого движения. Город разворачивался от дворцового холма к реке — ярус за ярусом, квартал за кварталом — и каждый ярус в это утро сиял, будто протёртый до блеска чьей-то тщательной, невидимой рукой.

Праздник цветения слив открывал придворный сезон. Не сакура — нет, до сакуры оставались недели, и Аяме была благодарна за каждую из них. Сливы цвели раньше, скромнее, без того удушающего розового безумия, которое превращало столицу в склеп её воспоминаний. Сливы были — белыми. Чистыми. Холодными. Аяме могла смотреть на них без тошноты, без того ледяного спазма в животе, который скручивал её при виде розовых лепестков. Сливы были — безопасны.

Паланкин покачивался мерно, убаюкивающе. Старое дерево скрипело на стыках, и этот звук — знакомый до боли, звук всех шести её жизней — был почти утешительным. Хана сидела напротив, сложив руки на коленях, и глаза её блестели тем восторженным, почти детским блеском, который появлялся каждый раз, когда они ехали ко двору.

— Госпожа, говорят, императрица велела выставить в саду фонари из рисовой бумаги — тысячу штук! И каждый расписан вручную, и...

— Хана.

— Да, госпожа?

— Дыши.

Служанка рассмеялась — тихо, смущённо, прикрыв рот ладонью. Аяме улыбнулась ей — не натянуто, не стратегически. Просто улыбнулась. Хана была единственным человеком в её жизни, которому она улыбалась честно — все шесть пробуждений, все шесть раз. Хана не менялась: та же преданность, то же тепло, та же бесхитростная доброта, за которую Аяме держалась, как за последний якорь. Мир вокруг был минным полем, политической доской, полем битвы — а Хана была просто Ханой. Всегда.

Паланкин остановился у восточных ворот дворцового сада. Боковой вход — не парадный. Один стражник, а не четыре. Ворота покрашены, но краска облупилась у петель, и если знать, куда смотреть — видно, что чинили их давно и небрежно. Восточные ворота — для младших домов. Для тех, кто ещё при дворе, но уже на самом краю, на тонкой кромке между принадлежностью и забвением.

Дом Тачибана входил через них уже три поколения.

Аяме ступила на дорожку — и позволила себе одну секунду неподвижности. Одну секунду, чтобы собраться, натянуть на лицо ту маску, которую двор ожидал от дочери обедневшего рода: скромность, тихая благодарность, лёгкое восхищение. Маска была привычной, удобной — как старое кимоно. Пять жизней при дворе научили её носить эту маску так, что никто и никогда не заподозрил иного лица под ней.

Дворцовый сад раскинулся перед ней — и даже она, привыкшая к его красоте, на мгновение задержала дыхание.

Сливы стояли рядами — белые, ослепительные, как застывший снегопад в лучах утреннего солнца. Тысячи деревьев, каждое — в полном цвету, каждое — окутанное тем тонким, горьковато-сладким ароматом, который ни с чем нельзя было спутать. Между деревьями — дорожки из светлого камня, шёлковые навесы, низкие столики с фарфоровыми чашками. Музыка — откуда-то из-за павильонов — флейта и кото, мягкие, ненавязчивые, как фон для разговоров, которые здесь были важнее любой музыки.