Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 58 – Ольга ХЕ

Аяме — приняла. Потому что отказать — невозможно; потому что Фудзивара — второй по силе дом после Минамото, и дипломатия требует вежливости, даже когда руки дрожат от недосна и под глазами — тени, которые не скрыть пудрой. Потому что — Рэн Фудзивара, при всей его внезапности, — не был угрозой. Не ощущался — угрозой. Не был — тем, кого стоило бояться. Пять жизней научили Аяме чувствовать опасность — кожей, затылком, тем безымянным чутьём, которое спасало (не от ножа — от другого: от плохих браков, от неверных союзов, от людей, чьи улыбки пахли ядом). И — рядом с Рэном — это чутьё молчало. Спокойно, ровно, тихо. Как рядом с мебелью. Как рядом с — ничем.

Она приняла его в малой гостиной — той, что окнами на восток, подальше от сада, подальше от деревьев с бутонами. Ставни — приоткрыты (для приличия; при госте — нельзя сидеть в темноте; нельзя показывать — страх). Свет — мягкий, утренний, безопасный: с восточной стороны — сакуры нет, только бамбук и камни.

Рэн вошёл — и комната стала легче. Он обладал этим даром: заполнять пространство не собой (как Кацуро — тяжестью, весом, присутствием), а — лёгкостью. Воздухом. Уютом. Рядом с ним — хотелось расслабиться, опустить плечи, выдохнуть. Он — не давил. Не занимал. Не — претендовал. Просто — был: негромкий, внимательный, приятный. Как хорошая музыка. Как — фон.

— Тачибана-сама, — поклон. Глубокий, уважительный, с той точной мерой, которая говорила: «я ценю вас, но не заискиваю». — Простите визит без предупреждения. Был в северном квартале по делам — и подумал: непростительно находиться так близко к дому Минамото и не засвидетельствовать почтение его прекрасной хозяйке.

— Вы слишком добры, Фудзивара-сама, — ответила Аяме. Жестом — приглашая сесть. Хана — уже несла чай: зелёный, дорогой, в чашках без трещин. Аяме — контролировала: голос ровный, руки спокойные, улыбка — в нужном регистре. Безупречная хозяйка. Безупречная жена. — Поздний визит — не помеха, когда гость приятен.

Он сел — напротив. Лаковую коробку — положил между ними, на низкий столик. Не — сразу. Сначала — чай. Разговор. Поздравления.

— Совет гудит, как растревоженный улей, — сказал Рэн, принимая чашку обеими руками (изящно; его пальцы — длинные, тонкие, музыкальные; не воина руки — поэта, каллиграфа, придворного). — Ваш брак стал главным событием зимы. Многие — удивлены. Минамото-сама и дочь Тачибана... неожиданно. Красиво — но неожиданно.

— Неожиданность — не всегда недостаток, — ответила Аяме. Отпила чай. Спокойно.

— О, безусловно, — его улыбка — чуть шире, чуть теплее, с ямочкой на левой щеке (обаяние — природное, необработанное, неопасное). — Напротив. Свежий ветер — всегда к лучшему. Минамото-сама в последние годы был... как бы выразиться... герметичен. Закрыт. Совет опасался, что он так и останется — один. А одинокий глава сильнейшего дома — это нервирует всех остальных.

— И вас? — спросила Аяме. С лёгкой иронией. Проверяя — границы.

— И нас, — Рэн кивнул. Без стеснения. Честно — или убедительно; разница — не всегда различима. — Одинокий Минамото — непредсказуем. Женатый Минамото — устойчив. А устойчивость соседа — покой для всех.

Логика — безупречная. Дипломатическая, гладкая, разумная. Ничего — за чем спрятана бы угроза. Ничего — что вызвало бы тревогу. Просто — умный человек говорит умные вещи. Рэн — всегда был таким: на приёме, на свадьбе, сейчас. Гладкий. Приятный. Незапоминающийся — в том смысле, что после разговора с ним не оставалось осадка, тревоги, напряжения. Только — лёгкость. Только — «какой приятный человек».