Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 41 – Ольга ХЕ

— Почему я? — спросил он. Тихо. Так тихо, что Аяме — на мгновение — не была уверена, что услышала. Что — не придумала. Что это — не её собственный вопрос, заданный ей же ночной тишиной. — Из всех людей при дворе. Из всех — кому вы могли предложить этот союз. Почему — я?

Вопрос — простой. Законный. Тот, который должен был прозвучать — давно, в первый день, в первый час, когда она пришла к нему с предложением, невозможным в своей прямоте. Не прозвучал — тогда. Прозвучал — сейчас. Ночью. На веранде. Когда между ними — расстояние руки и запах ночных цветов и всё то, что копилось — с тренировки, с конюшен, с взгляда через зал.

Аяме молчала. Потому что — правда. Правда — невозможна. Правда — звучит как безумие: «потому что вы — рядом каждый раз, когда я умираю, и я не знаю — враг вы или спасение, и единственный способ выяснить — быть ближе, быть рядом, быть вашей.» Правда — нечеловечна. Правда — из шести жизней и пяти смертей. Правда — не для этой ночи.

Но и ложь — невозможна. Не — сейчас. Не — ему. Не — с его голосом, тихим и уязвимым, не — с его вопросом, который стоил ему больше, чем он показывал.

Молчание — затянулось. Стало — ответом. Неправильным. Он кивнул — медленно, как человек, получивший подтверждение тому, чего боялся.

— Вы смотрите на меня, — сказал он. Ещё тише. Не глядя — в сад, в темноту, в сосны. — Так, будто знаете меня тысячу лет. И ненавидите — за каждый из них.

Слова — ударили. Под рёбра. Точно. Больно. Так, как бьёт только правда — чужими устами, в неожиданный момент, когда не готова, когда щиты опущены, когда — ночь, и цветы, и его голос, и его профиль в лунном свете.

Тысячу лет. Ненавидите.

Не тысячу. Шесть. Шесть жизней. Шесть вёсен. Пять ножей — и он, всегда — рядом, всегда — в поле зрения, всегда — с этим лицом, последним, что она видит перед темнотой. Да — она смотрит. Да — в её взгляде — всё это: шесть кругов подозрения, страха, гнева, непонимания. Шесть кругов вопроса без ответа. Шесть кругов — ты? Ты — виноват? Ты — причина? Или — нет? И если нет — то почему ты всегда здесь? Почему — каждый раз? Почему — твоё лицо — последнее?

И — не ненависть. Не. Не — ненависть. Она хотела бы — ненависть проще, чище, не болит так, не путает, не заставляет стоять ночью на веранде и чувствовать его тепло и хотеть — ближе.

Она проснулась — и первой мыслью было: губы.

Не страх. Не план. Не привычное утреннее перечисление: где я, когда я, кто рядом, где выходы. Нет. Губы. Его. На её. Вкус — сливового вина, ночного воздуха, его дыхания. Тяжесть его руки — на затылке. Звук — его голоса, произносящего её имя так, будто оно было молитвой, или проклятием, или тем и другим.

Аяме лежала — на спине, глядя в потолок, в утренний свет, сочащийся сквозь сёдзи, — и чувствовала собственное тело так, как не чувствовала давно. Не инструментом — не оболочкой, которую нужно кормить и тренировать и прятать от ножей. Живым. Отдельным. Своим. Тело — помнило: его ладонь на спине, его пальцы в волосах, его грудь — твёрдую, горячую — под её руками. Тело помнило — и хотело. Снова. Ещё. Больше.

Она села. Провела ладонью по лицу — медленно, как собирая себя, как проверяя: здесь ли — та Аяме, которая пришла в этот дом с расчётом и стратегией? Здесь ли — пять жизней холодного, ясного ума? Здесь ли — осторожность, которая хранила её от второй до пятой смерти — не от самой смерти (её не удавалось избежать), но от безумия, от потери себя, от того, чтобы стать — жертвой, а не игроком?