Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 33 – Ольга ХЕ

— Зачем? — спросил он. Не «женщине не пристало» — другие сказали бы так, другие из тех мужчин, которых Аяме знала в пяти жизнях. Он — спросил «зачем». Вопрос — к мотиву, не к праву.

— Хочу уметь защитить себя, — ответила Аяме. Правда — в каждом слове. Неполная правда — потому что полная звучала бы иначе: «хочу, чтобы в следующий раз, когда нож войдёт под рёбра, у меня была хотя бы возможность — отбиться. Развернуться. Увидеть лицо.» Но неполная правда — не ложь. И он это — принял.

— Меч — долго, — сказал Кацуро. Задумчиво. — Годы. И телосложение... — он скользнул взглядом — быстро, профессионально, но от этого «быстро» что-то в животе Аяме сжалось непрошенно. — Вам нужно дистанционное. Лук. Или — нагината, но это тоже долго. Начнём с лука, если согласны.

Если согласны. Опять — выбор. Опять — её.

— Согласна, — сказала Аяме.

На следующее утро, после завтрака — он привёл её во двор.

Не в парадный — в задний, малый: вытянутый прямоугольник между конюшнями и северной стеной, вымощенный утрамбованной землёй, с мишенями у дальнего конца — тюки соломы, набитые плотно, с нарисованными кругами. Тренировочный двор. Место, где пахло потом и железом и чем-то ещё — мужским, рабочим, живым.

В этот час — пустой. Кацуро распорядился — или само так вышло, Аяме не знала, — но они были одни. Только двое. И утро — серое, холодное, с низким небом и обещанием снега.

Он принёс лук — не боевой, учебный: легче, короче, с тетивой, натянутой мягче. Протянул ей. Аяме взяла — обеими руками, ощущая вес, гладкость дерева, запах лака. Лёгкий — но не игрушечный. Настоящий.

— Левой рукой — хват, — сказал Кацуро. Голос — другой. Не утренний, не мягкий. Инструкторский: чёткий, экономный, деловой. Генерал, обучающий рекрута. — Ниже. Вот здесь — чувствуете утолщение? Середина. Пальцы — не сжимать, только удерживать. Лук — не враг, его не нужно душить.

Аяме перехватила — как он сказал. Пальцы нашли утолщение, легли вокруг. Неловко. Непривычно. Она — которая держала кисть с уверенностью мастера, которая вдевала нить в иглу с первого раза — чувствовала себя ребёнком. Руки не слушались, не знали, как — быть — с этим предметом, созданным не для красоты, а для смерти.

— Стойка, — сказал он. Обошёл её — она чувствовала его за спиной, сбоку, ощущала перемещение воздуха, тепла. — Ноги шире. Боком к мишени. Левое плечо — вперёд.

Аяме развернулась. Поставила ноги — шире, как он сказал. Почувствовала: неустойчиво. Непривычно. Тело, привыкшее к коленопреклонённой грации чайной церемонии, к скользящим шагам по коридорам — протестовало против этой открытой, почти агрессивной позы.

— Шире, — повторил Кацуро. И — шагнул ближе. Она услышала — его дыхание. Рядом. За левым плечом. Ровное, глубокое, тёплое. — Можно?

Вопрос — тихий. Разрешение — на прикосновение. Она кивнула — не оборачиваясь, не доверяя голосу.

Его рука — на её левом бедре. Через ткань — но всё равно: ладонь, широкая, горячая, тяжёлая. Не двусмысленная — корректирующая. Он сдвинул её — чуть левее, чуть ниже, выравнивая стойку. Ладонь — убрал. Но место, где она лежала — горело. Фантомом. Отпечатком.

Стратегия, напомнила себе Аяме. Это — стратегия. Близость. Доверие. Ты — впускаешь его. Позволяешь касаться. Чтобы он — привык. Чтобы — расслабился. Чтобы — когда нужно будет — не отстранялся.