Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 20 – Ольга ХЕ

— Ваш отец — мудрый человек, — сказал Кацуро. И в его голосе не было снисхождения — только констатация. — Он голосовал сегодня за перемещение. Вместе с остальными.

— Он не мог иначе, — ответила Аяме тихо. — Вы это знаете.

Пауза. Длинная. Река текла — чёрная, безразличная. Ветер шевелил сухую траву на берегу, и звук был — как шёпот, как шелест бумаги, как голос, говорящий что-то неразборчивое.

— Знаю, — сказал Кацуро наконец. — Я не виню его. Я виню... — он оборвал себя. Помолчал. Потом — с той неожиданной, почти пугающей прямотой, которую Аяме уже начинала ассоциировать с ним: — Я виню себя. За то, что недостаточно убедителен. За то, что не могу — словами — сделать то, что меч делает за мгновение.

Круг четвёртый.

Она проснулась в третий раз — с криком, с привкусом крови во рту, с фантомной болью между лопаток — и решила: хватит.

Хватит бежать. Хватит прятаться. Хватит умирать в одиночестве, под деревьями, которые роняют лепестки на её остывающее тело, как будто оплакивают — а на самом деле просто цветут, просто живут, просто не замечают ещё одной смерти под своими ветвями.

В этот раз — в этом круге — она будет не одна. В этот раз рядом будет кто-то, чей меч встанет между ней и тем, кто приходит с ножом. Кто-то сильный, молодой, быстрый. Кто-то, кто не позволит.

Аяме Тачибана — девятнадцать лет, третье пробуждение, две смерти в памяти — посмотрела на мир и выбрала.

Ёширо Асано был — как лето.

Не тихое, задумчивое лето с ленивыми облаками и шелестом листвы — нет. Лето — яркое, оглушительное, пахнущее нагретой травой и железом, звенящее цикадами и смехом, слепящее так, что хочется зажмуриться. Двадцать два года. Широкие плечи, загорелая кожа, руки, которые одинаково легко держали меч и подхватывали её за талию. Улыбка — щедрая, мальчишеская, с белыми зубами и ямочкой на подбородке. Он смеялся громко, любил открыто, злился коротко — как летняя гроза, что налетает и уходит, оставляя после себя только запах свежести и мокрую землю.

Аяме выбрала его — расчётливо, холодно, с тем ледяным прагматизмом, который две смерти выковали из её бывшей наивности. Младший генерал дома Асано. Дружен с Кацуро Минамото — значит, имеет связи. Молод, честолюбив — значит, легко направить. Не женат — значит, доступен для союза. Идеальный щит.

Она не планировала полюбить.

Но Ёширо Асано не спрашивал разрешения. Он врывался — в планы, в мысли, в сердце — как врываются в горящий дом: не потому что умно, а потому что внутри кто-то кричит. Он увидел её — на приёме у Хосокава, в том же тёмно-синем кимоно с серебряными ирисами — и подошёл. Без хитрости, без подтекста, без придворной многослойности. Подошёл, как подходят к источнику, когда хотят пить.

— Вы — самое красивое, что я видел сегодня, — сказал он. Просто. Как факт. И улыбнулся так, что Аяме — Аяме, которая пришла с расчётом, с планом, с ледяным сердцем — почувствовала, как что-то внутри дрогнуло. Предательски, непозволительно.

Она ответила — что-то вежливое, что-то правильное. Он рассмеялся. Задал вопрос. Она ответила. Он — ещё один. И ещё. И ещё. И разговор тёк — легко, естественно, как горный ручей, не знающий преград. С ним было — просто. Мучительно, непривычно, обезоруживающе просто. Не нужно было считать подтексты. Не нужно было взвешивать каждое слово. Не нужно было искать нож за улыбкой — потому что у Ёширо Асано не было ножей. Только руки, только смех, только тепло — много тепла, слишком много, больше, чем она заслуживала.