Книга Только с тобой, страница 217 – Э. Сальвадор

— Джулианна, — я сокращаю дистанцию между нами, обвиваю рукой ее спину и приподнимаю ее подбородок. Выражение ее лица тоскливое, а электрически-сапфировые глаза полны печали. — Ничто из того, что ты скажешь или сделаешь, не заставит меня передумать. Я имел в виду каждое слово и готов подтвердить их все. Несколько слез не помешают мне чувствовать то, что чувствую. Ты можешь плакать и кричать, но ничто не изменит моих чувств к тебе. Потому что я с нетерпением жду, что же будет дальше, ты заставляешь меня хотеть большего, нуждаться в большем. Все, что ты делаешь, — достаточно, хотя порой кажется, что мне тебя мало. Порой ты так переполняешь меня, что забываю, как думать.

Я беру ее лицо в обе руки, смахивая слезы, прилипшие к щекам.

— Так что это — сущие пустяки. Если хочешь плакать или кричать на меня — ради Бога, делай это, пожалуйста, черт возьми, дерись со мной. Пожалуйста, делай что хочешь, — я сглатываю густой ком эмоций, застрявший в горле. — И, раз уж взялась за дело, забери с собой и мое сердце, потому что оно больше не чувствуется как мое.

Мой большой палец скользит по ее щеке, подхватывая последнюю слезу, прежде чем она повторит путь остальных.

— Как я и сказал, я уже по уши, — хрипло говорю я, выливая перед ней последние крупицы своей души.

Ее всхлипывания стихают, и единственным звуком, кроме сопения, остается музыка из ее проигрывателя.

Джулианна задумчиво смотрит на меня, глаза стеклянные, красные и опухшие, и вдруг в них вспыхивает искра. Они становятся сияющими, наполненными теплом и надеждой.

На ее губах проступает слабейшая улыбка.

— Ты все твердишь, что не силен в словах, а затем выдаешь вот это все?

— Все еще не силен. Я просто говорю то, что чувствую, — я улыбаюсь.

Джулианна хватается за край моего джемпера, прикусывая нижнюю губу.

— Не думаю, что мои слова когда-либо сравнятся с твоими, но ты мне очень нравишься. Ничто и никто не чувствовался как безопасная гавань, пока не появился ты.

Безопасная гавань.

Ни одни слова не были так постоянны в моей жизни, как слова мамы. Даже после ее смерти они преследуют и издеваются надо мной, напоминая, какой я неудачник, что позволил ей умереть. Но впервые эти слова не оглушают. Они не осыпают меня упреками, потому что слова Джулианны, словно солнце, озаряют опустошенную часть мозга.

— Не сравнятся? Ты вообще понимаешь, что только что назвала меня своей безопасной гаванью?

Ее губы растягиваются в улыбке.

— Потому что это так. Даже когда мы не ладили, ты всегда заставлял меня чувствовать себя в безопасности.

Сердце расширяется, а в животе поднимается неистовый вихрь из диких зверей и фейерверков.

Ее брови смыкаются, глаза расширяются.

— Погоди, что ты вообще здесь делаешь? Разве у тебя не игра завтра в два?

— Ага, но... нет, погоди, что ты здесь делаешь? Разве ты не должна быть сейчас в Калифорнии?

Джулианна замирает, замолкает, затем выдыхает обессилено и рассказывает о разговоре с матерью.

— Вот я и сказала ей, что больна. Зная маму, та будет вести себя так, словно я ничего ей не говорила, но она пассивно-агрессивна и не устанет отпускать колкости. Так что я остаюсь здесь, потому что не думаю, что смогу иметь с ней дело прямо сейчас.

Гнев жжет мои вены, и я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы ничего не сказать, потому что знаю — сейчас ей это не нужно. Джулианна и так чувствует себя дерьмом. Она чуть не расплакалась снова, пока рассказывала. Боже, я правда ненавижу ее мамашу.